Мы сидели и ждали трех часов, когда по радио «Республика», которое мы могли поймать, должны были передавать новости. Радио было единственной связью с внешним миром, которая еще оставалась. Еще три недели назад мы узнали, что бои идут в районе стадиона «Авангард», куда в мирное время я доходила за пять минут. Но дни шли за днями, а бои все продолжались. По дому, ставшему похожим на голландский сыр, постоянно прилетало, выходить наружу стало смертельно опасным мероприятием. Одна из плит висела на арматуре и наших молитвах, грозя обрушиться от очередного прилета и проломить потолок подвала. Радио, как и эта плита, держалось на соплях и скотче. От прилетов оно несколько раз падало и разбивалось, но всякий раз нам удавалось восстановить его. Мы установили его на первом этаже, над нашим подвалом, а антенну вывели на второй этаж, где была огневая точка ВСУ.

— Ма, я проползу, послушаю, что нового, — сказал Влад, когда на часах было без пяти три.

— Может, не нужно? — слабо запротестовала я. — Уж очень опасно там.

— Я осторожно.

— До радио и обратно!

Я понимала, что совсем без информации нам было туго, эти новости были отдушиной, которая поддерживала надежду на скорое освобождение. От отсутствия понимания, что происходит, возникало очень тревожное состояние: «Сколько еще? Когда это закончится? Получится ли у «Вагнера» дойти сюда?» А когда мы получали хоть какие-то скудные крохи информации, мы воодушевлялись и находили силы прожить еще один день.

Через двадцать минут, в течение которых я беспрерывно молилась, Влад вернулся. Мы сидели на нашей импровизированной кухне и готовили еду.

— Ну, что там? — спросила я.

— Стрелкотня совсем рядом. Прямо по стенам прилетает. А в новостях неопределенно все. Продвигаются.

— Ну хорошо, — кивнул муж, — скоро, значит, будут. Оля, дай в честь этого мне сигаретку одну? — ласково посмотрел он на меня.

— Нет! Ты же знаешь, что у нас и так мало сигарет и я их смешиваю с чаем, чтобы растянуть на подольше! — помотала я головой.

— Да просто одну сигарету! Хочется чистого табака покурить!

— Да этой пачке «Стюардесса» сто лет в обед! Еще из СССР родом. Табак весь запрел давно. Его курить-то можно только в козью ногу завернув с чаем! Мне не жалко… Но ты же обрыгаешься!

Не успел он возразить мне, как откуда-то сверху, со стороны выхода из подвала, раздался незнакомый голос.

— Мирные есть?!

От этого крика я обомлела и растерянно посмотрела на мужа и сына.

— Наши?

— Похоже… Хотя и укропов русскоговорящих много… — засомневался муж.

— У них акцент другой, — помотал головой Влад, — точно вагнеровцы!

— Эй, есть мирные? — раздалось еще раз.

— Есть! Есть! — хором закричали мы.

— Четыре мужчины, четыре женщины, две крупные собаки! — сразу решила предупредить я, понимая, что Димкина собака где-то бегает, в отличие от нашей Рены, которая не отходила от нас.

— Выходите все по очереди! Женщины — первые! — закричал голос сверху.

Я подошла к лестнице, ведущей в сторону выхода, и на трясущихся ногах стала подниматься наверх, до конца еще не уверенная в том, что это «Вагнер». Сначала я увидела ноги и направленные вниз стволы автоматов. Потом появились бронежилеты и руки, держащие эти автоматы, и наконец — лица, скрытые повязками. Глаза настороженно меня осматривали. «Шевронов и желтых повязок нет! А вдруг укропы?» — заскакали мысли в голове, как скакали нацики на своих сборищах.

— Не торопитесь! Еще медленнее! — приказал один из двоих, встречавших меня на входе.

— Хорошо… — ответила я и заплакала.

— Все хорошо, — тут же стали они успокаивать меня, — мы из «Вагнера». Не бойтесь!

— Мы и сами боимся, — улыбнулся глазами второй.

Утром я думала о том, что сегодня праздник Благовещения, и надеялась на маленькое чудо, которое прямо сейчас и происходило. Они осмотрели меня и стали ждать, когда поднимется мама и ее сестра. Потом по одному поднялись мужчины. Их тщательно обыскали и поставили возле стены.

— Ладно, сейчас наши тувинцы подойдут, попробуем разведать, что у вас там во дворе… — сам себе сказал их командир.

— Кубинцы? — удивленно посмотрела я на мужа. — С Кубы?!

— Нет, — засмеялся он, — это типа, бля, как сказать-то? Братья монголов! Тувинцы! Они нормальные ребята, только по-русски ничего не понимают.

Прошло несколько минут и к нам подошло несколько коренастых бойцов с азиатскими смуглыми лицами. И уставились на командира.

— Вот, Оля, твои кубинцы, — подколол меня муж.

— Ого! — с удивлением разглядывала я потомков Чингисхана, некогда населявших эти степные земли, в древние времена принадлежавшие половцам и печенегам.

— Еб, твою дивизию! — кричал на них командир. — Я же вам сказал: «Сюда идите! А сюда — нельзя! Тут у них пулеметчик!» Вы на кой хер во двор полезли? Вам что, жить надоело? — он сокрушенно покачал головой и виновато посмотрел на нас. — Нервы… По-русски плохо понимают, но на матерном говорят, дай Бог каждому!

— Укропы где находятся? — спросил у нас старший.

— Вчера над нами были, на втором этаже.

— Там уже наши. Видимо, откатились.

Нас стали досматривать и нашли у меня самокрутки, которые я научилась очень хорошо делать из кассовой ленты с подачи Димы.

— А это что? Наркотики? — усмехнулся боец.

— Да какие наркотики? — возмутилась я. — Чай курили. Курить-то хочется, а табака давно нет.

— Прикалываетесь? — округлил он глаза. — Можно попробовать?

— Да, пожалуйста! — протянула я ему самокрутку, которую он взял и быстро прикурил от зажигалки.

— Точно, чай! С бергамотом! — с кашлем выдыхая дым, просипел он. — Ну и гадость! Вы, наверное, курить хотите? — тут же полез он за пачкой в карман и протянул нам. — Курите…

Мы быстро разобрали почти всю пачку, оставив ему пару штук. Все стали жадно курить большими затяжками. Первая сигарета просто сгорела в руках за три затяжки. От нее тут же прикурили по второй. Мне было видно, как после первых затяжек всех повело. Глаза стали мутными, а речь расплывчатой.

— Кайф! — выдохнул муж. — Какой же это кайф — покурить нормальные сигареты, а не эту тифозную смесь прелого табака и чая.

— Дальше пойдете, вам дадут уже по пачке, кому нужно.

У нас забрали паспорта и телефоны, из которых тут же удалили симки, и передали по рации, что мирных вывели из подвала. Они попытались связать мужу руки сзади, но он попросил их завязать спереди, чтобы можно было в случае падения хоть как-то защитить лицо. Ребята согласились с его доводами.

— Мы по перехватам знали, что вы здесь, — заматывая руки мужу, стал рассказывать боец. — Хохлы своим докладывали. Мы хотели позже этот район штурмовать, но решили ускориться.

— Спасибо большое! — кивнула свекровь. — Мы тоже вас давно ждем.

— Они хотели отсюда контратаковать нас, но мы начали раньше на часик. И кааак дали!

— Мы слышали, как вы дали. Дом трясся весь, — закивала я, — может, поесть хотите? У нас борщ есть! Я наготовила. Домашний!

— Сейчас некогда, конечно… — посмотрел он на своих бойцов. — А животные где? — замялся он и, приняв внутри себя решение, сказал: — Собаки пусть остаются… Пока.

— Мы без собак не пойдем! — твердо сказал муж, глядя на брата. — Они члены семьи. Эту брат вообще нашел в разрушенном доме. Ее итак уже один раз бросили.

— Хорошо. Только на поводок их берите.

— Можно я схожу за ними? — спросил муж.

— Давай так… Пусть женщина спустится с моим пацаном, а мы тут ее подождем.

Я спустилась вниз в сопровождении солдата и стала ловить Димкину собаку. Фокси была в дальней комнате и не сильно хотела, чтобы ее брали на поводок. К тому же поводка не было, мне пришлось приспособить под него свой шарф. Пристегнув и Рену, я стала засовывать кошку в переноску, куда она тоже не горела желанием залезать.

— Какой мордатый! Как с курорта! — усмехнулся боец. — Чем вы их тут кормили?

— Это она, — погладила я ее по спине. — Да чем только не кормили. И голубями, и собачим кормом. Она все ест. Волонтеры немецкие, помню, раз приехали и спрашивают: «Вы что, их кормите живыми голубями?» А муж им и отвечает: «Да, подкармливаем, когда совсем тяжело будет — и их съедим». Эта волонтерша чуть не обделалась! Странные люди, юмора не понимают, — улыбнулась я бойцу и, чтобы наладить общение, спросила: — А вы откуда?

— Из Новосиба. Такой город в Сибири.

— Свечки тушить? — кивнула я на наше импровизированное освещение подвала.

— Пусть горят. Мы все равно теперь тут базироваться будем, пока их из соседних домов не выбьем. Нам еще швейную фабрику штурмовать.

Мы поднялись наверх. Я стала равномерно распределять сумки между всеми участниками нашего каравана. Вещи, которые мы хотели взять с собой, были собраны еще две недели назад, но забрать их не получилось. Ни муж, ни Дима нести эти сумки со связанными руками просто не могли, а у меня в руках была восьмикилограммовая кошка, еле вместившаяся в переноску. Юра вел Рену, а Дима свою собаку. Владику мы повесили на спину рюкзак, в котором были ноутбуки и документы с фотографиями. Мама взяла сумку со своими документами и кое-какими вещами и вступила в переговоры с бойцами.

— Куда вы нас поведете? Чтобы знать.

— Мы по улицам не ориентируемся, у нас свои обозначения. Просто нужно бежать очень быстро и не останавливаться! Ну, хотя бы первое время, пока мы близко к передку.

— Я старенькая, бегать быстро не могу, но я постараюсь.

Нас построили в одну линию, провели инструктаж о безопасном передвижении, и мы выдвинулись. Не успели мы выбежать на середину улицы, как Рена попыталась сесть посередине дороги и сходить по-большому.

— Куда на открытке срать?! — заорал на нее боец.

Она с виноватым видом поджала хвост, собралась с духом и побежала дальше.

Я бежала по родной улице, на которой мы прожили много лет, и не узнавала местность. Пока мы сидели в подвале, а тут шли бои, все неузнаваемо изменилось. Улица, по которой я так часто стучала каблучками, когда спешила на автобус, была завалена кирпичом и бетонными обломками, вперемешку с искалеченными железными конструкциями и битым стеклом. От этого вида сердце скукоживалось как бумага, которая, сгорая, становится черным хрупким пеплом. Асфальт под ногами был отмечен шрамами разрывов, как старая кожа умирающего существа под названием «город». Дома, стоявшие вокруг, своими выбитыми окнами напоминали мне лица людей, которые застыли в недоумении, не понимая, что происходит с теми, кто их построил. В этих пустых глазницах окон застыли немое удивление и ужас. Я еще помнила наш город живым и цветущим. Полным энергии, людей и машин. Сейчас, перебегая за солдатами и своими родными от дома к дому, я видела, как он умирает и становится все холоднее и безжизненнее. Он был похож на солдата, испещренного тысячами осколков и пулями, раны которого не кровоточили, но были смертельны. Это была тихая смерть. Смерть существа, загнанного людьми в ловушку.

Все то, что мы своими руками строили с любовью поколение за поколением, было разрушено в считанные месяцы. Методично, день за днем, мина за миной, люди разрушали дома, школы, больницы, дворцы культуры, как и саму культуру.

По мере того, как мы бежали, в груди поднималась тошнотворная волна противоречивых чувств. Я была напугана тем, что видела вокруг, и одновременно несказанно рада, что мы наконец-то выбираемся живыми из нашей западни. Мне было тоскливо видеть картины разрушения и смерти, но адреналин придавал сил. Битый кирпич хрустел под ногами, как переломанные кости. Мой город напоминал мне человека, который в бессилии упал на землю, прося о пощаде, но которого люди, не желая остановиться, добивали ногами. Вокруг меня разворачивалась старая, как мир, драма вечного противостояния хаоса и порядка. Жизни и смерти. Эроса, который рождал, строил и развивал, и Танатоса, который стремился стереть в пыль все вокруг. Так было. Так есть. И так будет, пока существует человечество. Память — слишком слабый предохранитель, не способный спасти нас от самих себя.

— Оля! — позвала меня сзади Татьяна Григорьевна. — Тут леска какая-то за сумку зацепилась.

— Стойте, где стоите! — с ужасом увидела я, что от сумки идет проволока и теряется в груде мусора. — Бросьте сумку!

— Ага, как же! Там документы! — покачала она головой, замерев на месте. — Помоги лучше распутать.

Я быстро подбежала к ней и осторожно стала отцеплять растяжку от сумки.

— Что тут у вас? — подбежал к нам запыхавшийся боец.

— Да вот… — показала я ему леску и увидела, как его глаза полезли из орбит.

— Растяжка!

К счастью, заряд не сработал, или мама успела вовремя остановиться. Я отцепила леску, и мы побежали дальше. Через сто метров нас завели в подвал сильно разрушенного дома и разрешили передохнуть. Нам наперебой стали предлагать еду, кофе и сигареты. Из-за нервов и гуляющего в крови адреналина есть совсем не хотелось, но от кофе с сигаретами мы не отказались. Было приятно почувствовать себя в центре внимания и по-барски отдохнуть.

— Ма, знаешь, в каком доме мы сидим? — спросил меня Влад, отхлебывая кофе из дымящейся чашки.

— Нет, — покачала я головой.

— Это Дашин дом. Тети моей, который возле администрации.

— Я уже ничего не соображаю… — помотала я головой. — Дома нет. Как его узнаешь?

Из-за начавшегося обстрела нас долго не могли вывезти, а когда он закончился, подали машину. Мы быстро загрузились внутрь, и тут мне стало страшно. Постоянно казалось, что за нами будут охотиться и накроют машину минами. Ехали мы молча, слушая песни, которые играли в магнитоле. Это были песни о любви и страданиях по этому поводу. О том, какая боль и тоска наступают, когда кто-то к кому-то не пришел на свидание. Ничего, кроме саркастической улыбки и безразличия, они не вызывали. Слушать эти мелкие переживания было сложно. Я смотрела в окно и мысленно успокаивала себя мантрами о том, что все позади. И хотя мозг еще до конца не понимал этого, меняющаяся за окном машины картинка разрушенных домов растормаживала. Я чувствовала себя такой же разрушенной, как эти дома моего города, и одновременно радовалась, что мы все живы.

В следующем подвале, где у нас переписали данные, мы познакомились с главным командиром с позывным Горбунок.

— Тут уже тыл, — с улыбкой сказал он, — можете расслабиться.

— Спасибо. Спасибо… — только и могла повторять я, ощущая полное бессилие. Тело стало каким-то ватным, видимо первым сообразив, что больше нам ничего не угрожает.

— Теперь все будет хорошо, — успокаивал меня муж и гладил по руке.

— Точно! Так и будет, — подтвердил Горбунок. — Там еще соседей ваших вывели, что через стенку сидели. Всех спасли.

— Горбунок — Утке?! — ожила его рация.

— На связи, — по-военному четко ответил он.

— Слушай, тут, по-моему, гражданский отъехал. Борис. Он слегка заторможенный был. Мы его на носилки положили. До точки донесли, а он все… Не дышит и пульса нет. Жена плачет, но нести его дальше смысла нет.

— Оставляйте его там. Жену выводите. Скажите, что потом его обязательно вынесем.

Слушая их переговоры, мы переглянулись. Стало жаль Борьку, который не дожил до победы всего несколько часов.

— Командир! Отбой! — опять заговорила рация. — Воскрес! Пытался встать с носилок и куда-то бежать. Уложили обратно. Несем.

— Вот Борька! — радостно вырвалось у мужа. — Второй раз народ в заблуждение вводит!

— Уже умирал?

— Та он регулярно так делает, — улыбнулась я.

— Всем бы так… — кивнул головой Горбунок.

Через час нас погрузили в «буханку» и повезли дальше. В этой машине пел шансон, про страдания по поводу «воли воровской», но они уже воспринимались не так тоскливо. Под эту музыку мы и доехали до Зайцево, а после — и до Клинового. По дороге пару раз пришлось останавливаться из-за приступов рвоты, которые случились с Реной, не привыкшей к поездкам по кочкам и ухабам. Маме и ее сестре эта поездка тоже далась нелегко. В Клиновом им сделали уколы, чтобы убрать симптомы укачивания, и пообещали, что дальше нас повезут на «Урале», с максимальным комфортом. Правда, разницы мы особой не почувствовали. Машину, как и буханку, так же трясло и кидало на ухабах. Водитель был лихим. Периодически посматривая в серое небо, он давил на газ, забыв, что в машине еще есть педаль тормоза.

Когда мы въехали в Первомайск, по моим довоенным воспоминаниям достаточно унылый городок, мы почувствовали себя в центре цивилизации, близкой к Лас-Вегасу.

— Смотри! Смотри! Свет горит! — стал тыкать муж в освещенные окна домов.

— Ничего себе! Свет у людей есть! — удивленно мотал головой из стороны в сторону Дима. — Цивилизация!

Когда машина затормозила перед «Пунктом временного размещения», на нас, как на диковинных животных, вышли посмотреть другие люди, эвакуированные сюда раньше.

— Чего это они? — смущаясь, спросила я Юру и Влада.

— Так интересно, кто еще выжил. Или своих ищут… — пояснил он. — Завтра ты и сама пойдешь так же встречать тех, кого привезут. Я тебя уверяю!

— Возможно…

— Нужно узнать у всех, может, Анину семью привозили, — сам себе сказал Влад.

Мы вышли из машины и тоже стали взглядом искать знакомые лица. Муж тут же увидел своего давнего приятеля, который крепко обнял его. Было необычно видеть, как на лавочках сидели, как ни в чем не бывало, мужчины. Они не боялись прилетов, расслабленно курили и рассматривали вновь прибывших. Здесь, в нескольких десятках километров от Бахмута, шла своим чередом обычная мирная жизнь, в которой люди могли просто жить, слушать песни о несчастной любви и не переживать о том, проживут ли они еще один день.