«Благословен Господь, ибо Он услышал голос молений моих.

Господь — крепость моя и щит мой; на Него уповало сердце мое, и Он помог мне, и возрадовалось сердце мое; и я прославлю Его песнью моею».

— Сапалер — Гонгу?! — оторвал меня голос командира от размышлений. — Ты же у нас инженер по образованию?

— Есть такое дело.

— Бери четырех карандашей, шанцевый инструмент и жди. За вами сейчас машина заедет. Связь! — скомандовал Гонг и отключился.

Я привык к нестандартным заданиям, поэтому взял четырех бойцов, имевших боевой опыт, проследил, чтобы они получили полный комплект БК, и стал ждать транспорт.

— Куда нас, Сапалер? — спросил меня один из них.

— На передок, наверное. Новые позиции укреплять.

— Оттяжка же уже скоро… — грустно ответил он.

— Значит, оттуда и оттянемся, — со злостью ответил я.

Через полчаса за нами приехала машина и, к нашему недоумению, повезла нас в тыл.

— А куда ты нас везешь? — повернулся я к водиле.

— Сказали, к мосту вас везти, переправу наводить.

По приезде на место нам поставили задачу — при помощи трофейного гусеничного трактора, отремонтированного силами трешки, укрепить откосы и выровнять бровку. Мы радостно и дружно взялись за дело и спустя три часа закончили работу, уложив бетонные плиты на подушку из щебня.

— О! Смотри, наша Сушка летит! — закричал один из моих бойцов.

Уже несколько дней подряд наша авиация наносила по врагу в Бахмуте авиаудары, и мы привыкли к их появлению в небе, но зрелище было захватывающим. Рев авиационных двигателей заглушил голос бойца. Сушка долетела до точки выстрела, приподняла нос и начала выпускать ракеты в сторону Бахмута. Быстро отстрелявшись, она стала выпускать тепловые ловушки и отваливать в сторону. Неожиданно по Сушке прилетело из ПЗРК. Сначала от самолета отвалилась задняя часть, потом он завертелся в хаотичном падении, и мы увидели, как сработала аварийная катапульта. Летчик вылетел вверх, завис на долю секунды в воздухе и выпустил парашют. Мы, не сговариваясь, заскочили в наш красный «Жигуль» и помчали в сторону Зайцево, куда его сносил ветер. Когда мы на всех парах примчали туда, летчика уже снимали с дерева наши эсбэшники. К моему удивлению, летчик приземлился точно во двор штаба РВ, откуда и началась моя дорога в Опытное. А обломки упали на дом, который раньше был нашим складом БК, пока его не разобрал «Хаймерс».

— Чтоб их, сука, разорвало! — матерился летчик. — Самолет только с модернизации, а из всех ловушек только две сработали!

— Тише! Тише! — успокаивали его наши. — Главное, что живой!

— Когда уже все по уму будет? — спрашивал он нас, задавая два вечных риторических вопроса «Кто виноват?» и «Что делать?», которые мучали не одно поколение русских людей.

— Сапалер — Гонгу?! Вы где?

— Задача по восстановлению моста выполнена, — отрапортовал я. — Мы смотрим, как нашего летчика живым с дерева снимают.

— Хорошо, что жив! — обрадовался Гонг. — Вас там соседи накормить должны. Там такой восточный человек с позывным Сезава вас проводит.

— Принял, — слушая Гонга, кивнул я и увидел коренастого бойца с хитрыми прищуренными глазами, смотрящими на меня.

— Братан, ты Сапалер? — широко и радушно улыбаясь, спросил он.

— Я.

— Бери своих, погнали со мной. Я уже стол накрыл. Жду не дождусь, а тут весь этот кипиш-мипишь с летчиком. Потерял вас.

Мы всей группой выдвинулись в сторону столовой, которая находилась неподалеку. Пока мы шли, Сезава успел рассказать нам штук пять историй из местной жизни. Речь его была быстрой и эмоциональной. Половина слов была на тюремном сленге, и если бы не мой богатый опыт тюрем и зон, я бы с трудом смог понять его.

— Слышь, я ему говорю: «Ты чего хавальник разинул? Шнифты свои выкатил и пялишься? Где БК? Где ништяки, которые нам положены? — искренне возмущался он, рассказывая мне, как приходится добывать необходимое для пацанов. — А он, короче, на рассказе со мной. Прикинь? Мне пытается втюхать дичь какую-то. Мне! — искренне удивлялся Сезава, что кто-то не понимает, что он из себя представляет. — Ты понял?

— Вполне.

— Пришли. Добро пожаловать в ресторан! — улыбнулся он широкой белозубой улыбкой.

Мы вошли в неказистое помещение, и я замер от удивления. Внутри находилась полноценная столовая: с умывальниками, отдельными столиками для приема пищи и картинами на стенах. Я подошел к раздаче и увидел белый листочек с надписью «Меню».

— Первое, второе и компот! — торжественно заказал я.

— Нравится? — спросил меня Сезава.

— Впечатлен, — искренне ответил я.

В столовой был полный «Ол инклюзив». Нам даже не пришлось убирать за собой посуду. Отвыкнув от такого сервиса, я чувствовал себя в глубоком тылу, хотя до передка было всего несколько километров. Поблагодарив мужиков, мы выдвинулись назад и, растрясая сытный обед, без происшествий добрались обратно на школу. Там меня встретил веселый Гонг, который внимательно смотрел на меня и как будто чего-то ждал.

— Что? — спросил я.

— А чего ты не спрашиваешь, как обычно: «А когда мы домой поедем?» — весело спросил он. — Всегда спрашиваешь, а сегодня нет.

— Устал.

— Ну, тогда собирайся. Можно было вас из Зайцево не забирать. Домой едете.

— Ни фига себе! — вырвалось у меня.

Я скинул всю имеющуюся у меня в телефоне информацию командиру на компьютер, сдал планшет и обезболы Обиде, раздал мужикам свои трофеи, которые бы все равно не смог вывезти отсюда. Через полчаса за нами приехал «Урал», мы быстро запрыгнули в кузов и поехали в сторону Зайцево. Переезжая через мост, я поймал себя на мысли, что еще не верю, что это случилось. Напряжение и привычное ожидание проблем настолько закрепилось в психике за эти годы, что мозг отказывался верить в хорошие и спокойные времена. Я находился в легкой прострации и противоречивых чувствах. С одной стороны, от мысли, что я еду домой, сердце выбивало радостную чечетку, а с другой — я боялся расслабиться и все ждал, что сейчас прилетит та самая мина или снаряд, и праздник неожиданно закончится. Я сидел в кузове «Урала» и, держа автомат между ног, смотрел назад на поля, разбитую дорогу и переправу, которую мы восстанавливали. Рядом мелькнули разрушенные здания точки «Шкера» и развалины других строений, мимо которых мы проезжали. «Неужели все? Неужели я выжил?» — думал я и тут же улетал головой в Москву, к маме и своим родным. «Теперь можно! Можно? Или еще нельзя, чтобы не сглазить?» — болтались и перемешивались, как в стиральной машинке белье, мысли.

В Клиновом мы провели ночь, а утром нас повезли дальше, на одну из баз компании, где мы провели еще три дня. На базе я встретил много парней из своего лагеря, которые были в других взводах. Мы рассказывали друг другу свои истории, делились новостями и вместе грустили о тех, кто погиб, освобождая Бахмут. Когда мне становилось одиноко, я ходил гулять в лес и был счастлив дышать полной грудью, не сдавленной бронежилетом. Поначалу тишина оглушала, но я быстро адаптировался и наслаждался пением птиц, шумом ветра и мирной картиной, в которой не было ничего разбитого и разбомбленного минами.

Для нас круглосуточно работала баня, в которой можно было париться хоть сколько. Было много еды, электричество и свежие вещи.

— Цивилизация, Ваня! — улыбнулся мне Бясыр, мой давний приятель по лагерю, который воевал на другом направлении.

— Да. Пора сбрасывать шкуры неандертальцев и возвращаться в современный мир.

— А помнишь, как мы в колонии про СВО разговаривали и спорили? — глядя вдаль, спросил он. — Ты меня тогда здорово поддержал. Я часто вспоминал тот разговор, когда было тяжело.

— Разговор помню, а что говорил — нет, — пожал я плечами.

— Главное, что я помню. Домой вернусь, обязательно женюсь и детей заведу. Много детей. Чтобы за каждого своего друга погибшего — по ребенку получилось!

— Я уверен, что у тебя все получится, Бясыр, — глядя в его смеющиеся глаза, ответил я.

— Разговор у меня к тебе есть серьезный.

— Давай… — от неожиданной смены настроения напрягся я.

— Я еще тогда загадал, когда мы сюда ехали. Хочу попросить тебя у моего первенца быть крестным.

— Ты же мусульманин? — оторопел я.

— Разве это важно, Ваня? Ты человек хороший и близкий к Богу. А Бог — Он един. Хочу, чтобы ты наставлял на путь истинный моего первенца, — уверенно сказал он. — Ну, как?

— В таком не отказывают. Я согласен.

— Слава Аллаху! Мудрому и милосердному!

Мы обнялись, и меня затопило тепло всех чувств, которые я запрещал себе чувствовать на передке. Душа стала просыпаться и оттаивать. Мне было радостно и грустно одновременно. Хотелось плакать от счастья и радоваться за всех, кто выжил, и за себя в том числе. В этом было ликование и немного тревоги от предстоящей новой, большой мирной жизни, в которую мне нужно будет вернуться практически с белого листа. Я украдкой вытер накатившую слезу и впервые вдохнул чистый свежий воздух в полную силу.

Через три дня мы сдали оружие, броники, каски и поехали в Луганск. Несмотря на то, что по дороге мы наблюдали мирную жизнь, военного положения никто не отменял, наше перемещение проходило скрытно, без песен с баяном. «Тихо приехали на войну, тихо уезжаем», — думал я, глядя на почти целые поселки, мелькавшие за окном.

В Луганске нас переодели, помыли, накормили, выдали деньги, бумаги, медали и отправили на тот самый аэродром, на который мы прилетели полгода назад. Пока мы ждали борт, сотрудники компании привезли нам горячий шашлык, и мы еще раз кайфанули от внимания и заботы. Мы поднимали пластиковые стаканчики с газировкой за Евгения Викторовича! За ЧВК «Вагнер»! За всех, кто не вернулся и, конечно, за тех, кто нас ждал дома.

Я подумал, набрался смелости и позвонил маме.

— Мам, привет. Это я. Окопы копать закончили. Сегодня вечером буду дома, я надеюсь.

— Ой! — вскрикнула мама и стала звать брата.

— Привет, брат! Куда прилетаешь?

Я растерялся от нахлынувших чувств умиления, быстро сказал ему название места прибытия и нажал на отбой. Постояв еще какое-то время, я справился с чувствами, положил выданный мне телефон с новой сим-картой в карман и вернулся к остальным. Рассматривая мужиков, я видел, что многие находятся в таком же растерянном состоянии, как и я, не понимая, что им делать со свободой и вновь обретенной жизнью. Почти все мы сидели так долго, что отвыкли управлять и распоряжаться своей жизнью сами. В зоне был режим, а в компании приказы и контракт с отцами-командирами, которые говорили нам, что и как делать. Теперь мы были предоставлены сами себе и все внешние рамки исчезли. Остались только те, что были у каждого внутри.

— Как оно все будет? — спросил меня взрослый мужик не из моей зоны, имя и позывной которого я не знал.

— Как-то будет. Тут без вариантов.

— А… Понятно, — удивленно посмотрел он на меня.

Через час подали наш борт, и мы, одетые в одинаковые спортивные штаны и легкие пуховики, загрузились в него, как когда-то грузились в воронки, которые везли нас сюда. «А где мой баул? — мелькнула в голове странная мысль. — Окстись, Иван! Какой баул?» — с улыбкой вспомнил я, что больше он мне не нужен. Я могу как свободный гражданский человек купить себе все необходимое в магазине.

Борт, несмотря на габариты, легко взмыл в небо и взял курс на Москву. Только уютно устроившись на сидении и осматривая своих попутчиков, я окончательно понял, что война осталась позади, а впереди меня ждет новая мирная жизнь. Полет прошел гладко. Самолет сел так же легко, как и взлетел, и остановился возле ждавших нас автобусов. Мы попрощались с сопровождавшими нас сотрудниками компании и теми, кто пересел в другой автобус, чтобы лететь дальше, и тронулись в путь. За окном было бескрайнее летное поле, на котором стояли вполне мирные самолеты, и у меня возникло мимолетное ощущение, что все, что было до этого, мне просто приснилось.

Мы подъехали к большим железным воротам аэропорта, автобус остановился. Глядя на них, я вспомнил ворота нашей зоны, которые открыл для нас Пригожин и ЧВК «Вагнер», и замер в ожидании. Мне очень хотелось, чтобы эти последние ворота, отделявшие меня от семьи, поскорее открылись. Я уставился на них и они, дернувшись, плавно поползли в сторону. Я стоял первым у двери, и, когда автобус вывез нас за пределы летного поля, увидел брата, который напряженно вглядывался в окна автобуса. Дверь распахнулась, и я выпал в его объятия.

— Как же ты вырос, брат! — кинулся я обнимать его.

— Ну что, много окопов выкопал? — с улыбкой спросил он меня. — Я-то сразу догадался, какие ты окопы копать поехал.

— Я знал, что ты догадаешься, — всматривался я в его родное лицо.

— Я не один, Ваня, — кивнул он головой в сторону.

— Родные!