По прибытии в госпиталь мне удалили осколок и обработали раны на шее. Ранение оказалось не опасным — ни один жизненно важный нерв или сосуд не был задет. Уже через несколько дней я слонялся по больнице, не зная, куда себя деть.

— Руки и ноги целы, но нужно восстановиться, — сказала мне медсестра на перевязке, — так что отдыхай, боец. Набирайся сил.

— Скучно тут у вас отдыхать.

— Книжки читай.

— Да я не особо люблю.

— Слушай, — посмотрела она на меня внимательно, — ты крови боишься?

— Вроде, нет.

— Тогда давай к нам. Будешь медбратом в перевязочной. Мне одной тяжело иногда вас таскать.

— Я в этой теме не шарю, — скептически посмотрел я на нее.

— Мы тебя научим. Главное, что крови не боишься.

Все оставшееся время, пока я был в госпитале, я помогал ей и ее сменщице таскать раненых, менять им повязки и обрабатывать раны. Работа была не трудная, и мне нравилась. Я был постоянно занят делом, знакомился с разными людьми. Они воспринимали меня серьезно. Я чувствовал свою значимость и нужность, и это не давало заниматься всякой херней и мучаться бездельем.

Обычно я всегда разговаривал с теми, кого перевязывал, чтобы отвлечь их от возможной боли, когда приходилось отдирать присохшие за несколько дней бинты, да и просто было по приколу рассказать о себе и послушать их рассказы.

— А ты, вообще, как сюда попал такой молодой? Волонтер, что ли? — спросил меня взрослый дядька с позывным Рычаг из второго штурмового отряда.

— Так я и есть самый молодой среди кашников, ну, если не считать моего кента Блондина, — пожал я плечами. — Меня вообще брать не хотели на этапе отбора! Я еще удивился и говорю им: «Что надо сделать? Присесть, отжаться?» Они мне говорят: «Сколько сидеть осталось?» Я говорю: «Двадцать четыре дня». А они мне: «Лучше досиди и уже с воли придешь, как сотрудник, на других условиях и на другую ставку».

— Так это понятно, такой молодой, — с интересом слушал он мой рассказ, — моложе моего сына. Тот тоже все рвется в бой.

— Вот и меня они пытались отговаривать. Я им объясняю: «Когда освобожусь, мне это будет не интересно». Мне дали еще сутки подумать, но я в этот же вечер записал свои данные в список.

— Герой.

— А ты где воевал?

— ЖД дорогу держал у Клещеевки, возле Мариупольского кладбища, — стал вспоминать он, — тоже нам кашников привезли. Хорошие бойцы, ничего плохого сказать не могу. Сначала, конечно, всем страшно было, но они быстро адаптировались.

— Мне тоже, когда на фишке стоял первый раз, страшно было очень, когда мины полетели, а потом день-два… и я уже такой думаю: «Ну прилет и прилет. Что тут нового?» Уже стал понимать, далеко он или близко. Уже пофиг, — вспомнил я первые дни на позициях. — Самое страшное было первые разы на фишке стоять, потому что темно. Мне дали прибор ночного видения, я-то еще ничего в нем не пойму. Еще не знал, как там и что. Как должен выглядеть человек в приборе. И на каждый шорох реагировал, — улыбнулся я, вспоминая свое состояние, — такая темень, что на вытянутой руке свою ладошку не видишь. Слушаешь, а там всякие шорохи эти… Кошки, собаки ходят. Все время автомат наготове держишь, а потом привыкать начал, наоборот.

— Человек такое существо — ко всему привыкает, — морщась от боли, просипел он, — и к боли, и к радости. Ко всему. Только к несправедливости привыкнуть не может. Вот и воюем. И ты, значит, привык…

— Ага, — кивнул я, накладывая ему новую повязку, — я помню, где-то на второй день или на третий стою на фишке ночью. В тепловизор смотрю, а на меня просто выходит большое красное пятно! Я сразу открываю огонь, выхожу на командира по рации, докладываю: «Вижу передвижение!» — засмеялся я своим воспоминаниям. — Панику навел! Всех подняли, кричат: «Накат!» Пацан ко мне подбегает, Зига позывной. Классный мужик! В тепляк такой смотрит и говорит: «Братан, это свинья. Завтра пойдем, найдем ее, завалим». Поржали с ним.

— Нашли?

— Нет. На следующий день уже не до нее было.

— В общем, адаптировался ты быстро?

— Ага. Потом с Планшетом, такой боец у нас был, стали ходить по бытовым моментам: картошки набрать, варенья, соленья, чтобы ужин сделать. Потом второй раз с ним сходили, потом уже думаем — без него будем ходить.

— У вас лучше: дома какие-никакие. А мы по посадкам да по окопам.

— Это да… Зашли в дом, который еще не зачистили даже, перед нашими позициями. Там мирный был убитый один. Не знаю, чем. Артиллерией или хохлы его убили. Люди ушли, а вещи их остались. Альбомы с фотографиями, вещи, компьютеры, детские фотографии были, телефоны там находили всякие.

— Мирняк жалко. Тут мертвых жалко было, когда на кладбище могилы вскрывало, беспокоили их, а тут — живые, — покачал он головой.

— А тебя как ранило? — спросил я, аккуратно завязывая бинт.

— Хоботом размотало. В смысле, танком. Прямой наводкой почти. Полгруппы — двести, а остальные — триста.

— Все, дядя, готово, — с удовольствием посмотрел я на свою работу, — давай, через три дня приходи.

— Спасибо тебе, малой, — улыбнулся он.

За такой работой и общением дни пролетали незаметно. Когда я окончательно поправился, зашел попрощаться с моими новыми коллегами.

— Может, с нами останешься? — спросила меня медсестра Надежда Викторовна.

— Не, — помотал я головой, представив, что скажет Балор или Сасиген, если узнают, что я пригрелся в госпитале, — я назад, к пацанам.

— Ну, как знаешь, — перекрестила она меня.

— Спасибо.

Мне хотелось сказать ей что-то хорошее и теплое, но я не нашел сразу нужных слов и просто пожал ее руку, обработавшую тысячи ран таких же, как я, бойцов.

Через несколько дней я оказался на школе, где меня встретили пацаны.

— А где Сасиген? — спросил я Флира, которого встретил тут.

— Сасиген твой вообще дурак. Отказался от эвакуации на Россию.

— И куда его распределили? — спросил я, зная, что обычно тех, кто вернулся после ранения, не отправляют сразу в штурмовики, а распределяют куда-то в артиллерию или на какое-то время оставляют в резерве.

— Гонг его к себе водителем забрал, так что увидитесь точно, — ответил Флир. — А тебя куда?

— Да пока не знаю, но хочу обратно к Балору, — поделился я с ним мечтой. — А ты так и командуешь?

— Да, я на корректировке артиллерии. После того, как Абрек в середине февраля уехал, за мной всех тяжеляков закрепили.

— Прикольно. А тут чего?

— На совещание пришел, с командирами и Гонгом. Его нет пока, жду.

— Интересно, наверное, рулить всем? Арта, АГС, группы…

— Я группы не вожу. Это уже Тельник занимается с Пикшей. А так, в остальном, не жалуюсь, — добродушно улыбнулся он. — Что касаемо работы артиллерии и корректуры, получается да, я рулю, — ответил Флир. — Ночью выходишь по рации на передние позиции там, по-любому, кто-то не спит. Всегда кто-то на ногах. И прям с фишкой проводишь корректуру.

Я сообразил, что Флир, пока ждет Гонга, никуда не торопится, и мне захотелось поподробнее разузнать про работу командира. Я смотрел на него и понимал, что он такой же, как и я, кашник, который своим трудом здесь заработал эту должность.

— А как корректуру проводят? — закинул я ему удочку.

— Как? — задумавшись, переспросил Флир. — Ну, например, на меня выходит передняя позиция и говорит: «Флир, наблюдаем движение в тепляк. Давайте отработаем чем-нибудь, чем можем!» Я говорю: «Братец, пять минут повиси, сейчас я выйду на тяжеляков, узнаю, что имеем». Все, я вышел на одних, на вторых, мне там АГСники говорят — у нас столько-то расход имеется, сапожисты — столько-то расход имеется. Я уже смотрю, — стал подробно расписывать мне работу Флир, — если у АГСа не так много запаса, а он завтра будет нужен для работы, я подключаю СПГ. Выхожу на переднюю позицию и говорю: «Братец, имеем «сапог». Расход пятнадцать. Корректировать сможешь?» Он говорит: «Могу». Все. Начинаем работать. Выхожу на СПГ, говорю координаты, куда работаем. Он наводится и дает пристрелочных пару. Дальше идет корректура непосредственно глазами фишки. Иногда на звук, если не видно, куда упало, а чаще визуально.

— Круто! — восхитился я его работой.

— Так иди к нам в тяжеляки?

— Посмотрим… — неопределенно ответил я, мечтая все же попасть к Балору.

— Ну, сам смотри, — миролюбиво ответил Флир. — Вот, помню, работали с Гудроном. Тогда Энди Рэй только-только начал обучаться работать на СПГ. Гудрон его обучал. Я начал с Гудроном работать, а потом Гудрон вышел, говорит: «Продолжи, типа, с моим учеником. Пускай он поработает».

— Типа, как в сказке: «Поборись сначала с моим младшим братом?»

— Типа того, — улыбнулся Флир. — Энди Рэй — как раз с моего лагеря пацан. Мы с ним хорошо общались. И у нас как-то все это пошло-пошло… Мы, по-моему, штук двадцать зарядов хохлам отправили. Фишка говорит: «Нормально попали! У них там суета началась серьезная!» Я выхожу на Энди Рэя и говорю повторить, он им еще столько же туда закидывает! Фишка нам в рацию прямо орет от счастья: «Вы лучшие! Вы там расхерачили все. У них там суета какая-то лютая происходит». Проходит пять минут, он на нас опять выходит и кричит: «К ним эвакуация бежит!» Я опять на Энди Рэя: «Давай еще столько же», — совсем развеселился Флир. — Короче, мы разъебали и группу эвакуации, и какую-то еще ротацию там похоронили. Ну это, наверное, один из таких моментов, когда вот прям настолько круто отработали, что прямо чувствовал, что нормально все, — с гордостью за себя и Энди Рэя закончил он. — Вот так все и происходит.

— Круто! А с птичками как работаешь?

— Отправляешь пристрелочный и с птицы ищешь разрыв, от него уже говоришь: «На запад — пятьдесят». Или: «На север — тридцать». Мне визуально видно, куда он падает, и я примерно в голове рассчитываю, сколько до этого дома. Иногда, если далеко, я по карте прям считаю. Вот он упал в один дом. Я на карте смотрю, сколько мне нужно до цели. Стрелку провожу, мне там показывает триста метров. И уже корректируешь по сторонам света.

— Математика, короче, и география.

— Точно, — кивнул Флир. — А бывает, знаешь, лежишь и не спится. Что-то думается постоянно. Просто от скуки какой-то выйдешь на связь, на любую рандомную позицию на передке: «Как у вас там обстановка?» Они: «Да все нормально», типа. Я им: «Не лезут хохлы? Хочешь «сапогом» поработать куда-нибудь?» А они: «Давай кинем пару штук».

— Вот так, спонтанно. Ну просто от нечего делать отработали в какую-то позицию хохлячью. Я так с кентом своим Токио по Иванграду часто работал. Он тоже на корректировке. Ему там скучно бывает, и я ему цели даю.

— Как морской бой, короче?

— Точно.

— Классная работа у тебя, Флир.

— Так ты и подумай, может, к нам на АГС. Я скажу пацанам, они тебя возьмут. Ты молодой, толковый.

— Подумаю…

Находясь уже неделю на школе, я стал подозревать, что Гонг специально не отправляет меня на передок, постоянно пытаясь определить меня то на АГС, то на ПТУР, а мне очень хотелось попасть в свою группу к Балору, чтобы увидеться с ним. Но в штурма меня отправлять запретили. Я чувствовал себя сторожем, все думал, как бы обмануть судьбу, и в один прекрасный день снова встретил на школе Флира.

— Привет! Ты еще тут? — спросил он.

— Да, замучился уже.

— А чего ты сидишь тут? Я как раз пришел пополнение в группы набирать.

— Флир! Друг! — ухватился я за эту возможность. — Отправь меня к Балору.

— Без проблем. Собирай вещи.

— Можно? — еще не веря в свое счастье, переспросил я.

— Конечно.

Никому не говоря, чтобы никто ничего не сказал Гонгу, я быстро собрал свои вещи и вместе с группой, которую отобрал Флир, выдвинулся на передок. Пока меня не было, наши штурмовые группы продвинулись ближе к дамбе и уже воевали в районе лесопилки. Перебежками и козьими тропами мы добежали до нужного дома. По мере приближения к нашей точке я все больше наполнялся радостью от того, что сейчас увижу своих пацанов, тех, с кем воевал на «Ешках».

— Здорово, Балор! — спустился я в подвал, где он обитал.

— О, подрывник! Сливки! — обрадовался он и обнял меня по-братски. — А я думаю: «Где ты? Что ты?»

— Да я бы давно уже! А они там…

Я рассказал, что со мной происходило после того, как мы расстались у «Е-2», а он рассказал мне коротко о том, как они после штурмовали дома с Тельником, Пикшей и Пурпуро, и познакомил меня с пацанами из группы Сальником и Труе.

Вечером к нам пришел Тельник и с ходу стал ставить задачи.

— Завтра идем в накат, пацаны. Нужно занимать вот эти дома с левой стороны.

— Так сразу? — вырвалось у меня.

— В смысле? — не понял он. — А как нужно?

— Это я так, — смутился я, — накат так накат.

— Главное, чтобы там было, где закрепиться. Домики из говна и палок, конечно, — задумчиво заговорил Балор, — накатить-то мы накатим, так они по нам сразу накладывать начнут. И снайпера…

— Отработаете, а там на месте разберетесь.

— Я и говорю… Я переживаю за следующие дни. Зачистим-то мы зачистим. В оборону сядем. За следующие дни переживаю: за снайперов, за артиллерию.

— Все нормально будет! — встрял я в их разговор.

— Ну, раз Сливки уверен, то все будет ок, — улыбнулся Балор.

Утром, как только рассвело, мы выдвинулись и зачистили первый дом. Как и предполагал Балор, по нам сразу стали накладывать, но мы перебежками быстро передвигались вперед.

— Сливки, подвал зачисти, — кивнул мне Балор на вход, ведущий под землю.

Это был стандартный подвал, сверху выложенный кирпичом. По правилам зачистки заходить в него необходимо через гранату. Я уже собирался кинуть ее внутрь, но решил зайти без предварительного огня, надеясь найти внутри какую-то трофейку, которую не хотелось портить. Прислушавшись, я стал аккуратно спускаться вниз и увидел на полу хохлячий рюкзак. Аккуратно осмотрев его и проверив, нет ли под ним гранаты или растяжки, я открыл его. Джекпот! Сумка была набита дорогими тепловизорами, прицелами и оптикой неизвестного мне происхождения. Я быстро поднялся наверх и показал приз Балору.

— Нифига ты везучий! Но больше так не делай! — покрутил он пальцем у виска. — Жизнь дороже.

— Хорошо… — виновато кивнул я.

— Тепляки оставим, а остальное командиру отправим.

Нам оставалось зачистить еще пару домов, и мы решили сделать перерыв и перекусить.

— Балор — Гонгу?! — услышал я голос бати и съежился.

— На связи.

— Срочно Сливки верните в школу! Кто его вообще в штурма пустил? — заорал он. — Немедленно его назад! — продолжал он орать, и я представил лицо Флира, с которым он сейчас слушает нагоняй от бати по рации.

— Понял-понял. Он уже выходит, — глядя на меня, пожал плечами Балор.

Мы попрощались. Несмотря на то, что мне было грустно уходить от него в тыл, я был рад, что увидел его и даже успел поработать в зачистке.

— Тебе сколько еще? — спросил я у него.

— По-моему, дней пятнадцать. Скоро отпуск. Когда все закончится, приезжай ко мне в Анапу. У нас хорошо. Море, солнце, девчонки! Женим тебя, — улыбнулся Балор.

— Обязательно, брат.

Я забрал сумку и пошел в школу, где опять стал сторожем, скучая по настоящей работе.