Пацаны взяли первую пятиэтажку «Е-1», группа Балора пошла на штурм второй пятиэтажки, а бойцы Тельника и Пикши готовились к взятию третьей «Ешки», напоминавшей перевернутую букву «Г». Как только начался штурм, группы эвакуации потащили через нас трехсотых. Мы, прикрывая штурмовые группы, накидывали из автоматов и РПГ по пятиэтажкам и хохлам на солевой базе; они копошились там, напоминая игрушечных солдатиков и отрабатывая по нам из РПГ в ответ. Нашим основным гранатометчиком был Мутус, тридцатилетний парень, сидевший со мной на одном лагере. Там мы и скорефанились на почве занятий спортом и общих жизненных приоритетов. В учебке он освоил РПГ и, по моим наблюдениям, сильно продвинулся в этом искусстве. У него, конечно, были свои сдвиги в плане мышления, но личная храбрость, граничившая с безбашенностью, сполна покрывала их. Он был надежным пацаном, и работать с ним мне нравилось. Как второй номер, я заряжал ему морковки в РПГ и прикрывал из автомата во время выстрела.

— Шухер, Мутус! РПГ хохляцкое по нам летит! — предупредил я, увидев, как со стороны солевой базы вылетел заряд.

— Вижу, — крикнул он и, быстро свернувшись, заскочил в дом.

Морковка ударилась в дорогу и рикошетом отскочила вверх.

— Пристреливаются, — крикнул нам Пурпуро. — Видимо, спалили, откуда мы бьем. Оттягиваемся в дом!

Забежав поглубже в дом, мы максимально притихли и стали ждать, когда они успокоятся. Но оказалось, что они стреляли не по нам, а по группе эвакуации, которая тянула двух раненых. Как только они забежали к нам в дом, по нам стало прилетать еще больше прежнего.

— Пацаны, давайте быстрее отваливайте и не палите нам позицию! — стал громко просить их Пурпуро. — Над нами уже две птицы кружат.

Один трехсотый подорвался на растяжке, но мог двигаться, и мы отправили его с двумя бойцами первым. Второму пуля попала в область позвоночника, его пришлось тащить на плечах остальным бойцам. Как только они отправились в тыл, к нам прибежали еще два человека из группы эвакуации.

— Пацаны, тут палево. Птички пасут. Шевелитесь быстрее, — предупредил я их, видя, что один из них не бегает, а ходит прогулочным шагом, еще не понимая, что он на самом передке, где живут по другим правилам.

— Спасибо, братан, — кивнул мне тот, что был порасторопнее и поопытнее.

Как только они вышли из дома и скрылись за углом, там прозвучала пара взрывов. Что с ними произошло, нам было не видно, и мы не знали, живы они или нет.

Через пять минут на нас вышла группа эвакуации с тыловой позиции и сообщила, что до них не дошли их командир с помощником. Они попросили нас проверить, что с ними случилось. Я вызвался пойти один, но Пурпуро подорвался и пошел со мной. Сразу за углом возле стены соседнего дома мы увидели остывающее тело нашего брата, того самого помощника, который не прислушался к моим словам двигаться быстрее. «Если хочешь делать как тебе по кайфу, научись слушать окружающих… — без злости подумал я. — Если бы ты прислушался к моим словам и побежал максимально быстро, как Форест Гамп, остался бы жить».

— В дом! — крикнул Пурпуро и побежал к ближайшей халупе, чтобы спрятаться и поискать там командира эвакуации. Над нами по-прежнему висели дроны, и ситуация была крайне опасной. Как только мы укрылись в доме, прямо под окна начали лететь ВОГи. От осколков меня спас профлист, который слетел с крыши и закрыл окно. Он, как молчаливый Александр Матросов, принял на себя и остановил все осколки от гранат, сброшенных с дрона. Мы упали на пол и затаились, выжидая, когда они полетят на перезарядку.

— Есть кто? — крикнул Пурпуро и, подождав некоторое время, повторил вопрос.

— Видимо, дальше рванул.

— Или закатился куда-то, — задумчиво прошептал Пурпуро. — Хрен мы его найдем.

— У дрона может быть максимум пять-шесть гранат, а штук пять он уже скинул, — поделился я своими мыслями с Пурпуро. — Может, все?

— Возвращаемся. Все равно его не найдем.

Мы стали прислушиваться и, судя по звуку, поняли, что над нами остался висеть всего один дрон, а второй улетел на перезарядку. Мы подорвались и побежали с максимально возможной скоростью обратно в свой дом. Как только мы забежали внутрь, прямо под дверь прилетела мина восемьдесят второго калибра. А следом за ней еще и еще… Звуки разрывов заполнили пространство и оглушили нас. «Близко! Очень близко!» — испугался я.

По нашему домику из кала и глины, судя по частоте прилетов, начали беспощадно лупить из двух минометов. «Похоже, оставшийся дрон корректирует огонь именно по нам… Видел, сука, куда мы забежали». В нашем ненадежном убежище начались реалити-шоу: «Интуиция» вкупе с «Битвой Экстрасенсов». Нам, как участникам, предстояло каждые десять секунд угадывать, в какой угол дома прилетит следующий снаряд, и успеть вовремя перескочить в противоположный угол.

Мы скакали как сайгаки в степи по всему дому и пока что угадывали в этой драматичной лотерее. Это было страшно интересно. С одной стороны, ужас охватывал меня при каждом разрыве, с другой — всякий раз, когда я оставался жив и невредим, во мне поднималась волна адреналина и боевого азарта: «Ага! Не попали, суки!» — ликовал я, ожидая следующего прилета. Когда мина разрывалась рядом и крушила дом с его деревянными и кирпичными перекрытиями, свет потухал в глазах на несколько секунд. Каждый раз мне приходилось воскресать из мертвых и приходить в себя: «Блять! Это было совсем рядом». От пыли, оглушения взрывами и непонимания, что может меня спасти, я двигался на автомате. «Ебаные прятки! Мамочка, роди меня обратно!» — успевал думать я, подрываясь и перебегая в другое место.

За время нахождения на передке я до такой степени привык к тому, что по нам постоянно долбят, что засыпал под разрывы мин, как под мамину колыбельную в далеком детстве. И если вдруг взрывов не было, я не мог уснуть. Но одно дело, когда это были далекие разрывы, и совсем другое, когда мины рвались очень близко… В этот раз по нам долбили жестким и прицельным огнем в течение получаса.

После того, как все немного притихло, чтобы унять нервы, я решил ножом почистить кружку от нагара и копоти и сел рядом с входной дверью в дом, а в качестве стула приспособил микроволновку. Не успел я и пару раз чиркнуть по кружке, как под дверь дома прилетела мина. Осколок от нее срикошетил от двери и встрял в микроволновку, на которой я сидел, оцарапав мне внутреннюю часть бедра.

— Бля, чувак! Да у тебя искры из-под жопы полетели! — закричал Мутус. — Жопа на месте?

— По-моему, я триста… — стал я осматривать ногу.

Мы поняли, что по нам опять начали долбить, и укрылись в доме, за стеной. Едва я разрезал штаны, чтобы посмотреть, что с ногой, как в северную стену, где была детская комната, прилетела мина и вынесла деревянную дверь в зал. Я мельком оценил, что с ногой все нормально, и потащил к дверной раме кусок железного профнастила, чтобы закрыть место, где была дверь. Как только я поставил этот лист на место, прилетела еще одна мина, и я улетел вместе с этим листом на пол. Лист накрыл меня целиком и стал служить мне индивидуальным блиндажом. Рядом стоял стол, на котором у нас было некое подобие кухни. Кругом клубилась пыль, из-за которой я не мог понять, что происходит. Я лежал на полу, придавленный железом, и ясно видел перед собой только осколки разбившейся банки с медом.

— Риджак? Ты как там, живой? — донесся до меня голос Мутуса.

— Нормально все, — откликнулся я и вылез из-под листа. — Мед, пидарасы, распетушили!

Хохлы не успокаивались и, видимо, решили окончательно сравнять наш домик с землей. Следом прилетела еще одна мина, осколок которой рикошетом отлетел от двери в газовый котел, а от него, пролетев мимо лица Мутуса, с сильным хрустом врезался мне в нос, сделав разрез под глазом. «Как же так?» — остолбенел я от неожиданного удара в лицо, зажимая его руками.

Этот осколок волею судьбы был мой. Он пролетел по траектории, которая противоречила всем законам физики и геометрии. Я находился в другом помещении, в другой части дома, очень далеко от того места, где разорвалась мина. Такое попадание даже в фантастических фильмах выглядело бы крайне нереальным. После такого мощнейшего удара я тут же присел на корточки, уши заложило, а в глазах помутнело от боли. Никто из пацанов не понял, что случилось. Через несколько секунд в глазах стало проясняться, и я увидел, что на перчатки мощной струей льется кровь. Ранение в лицо, как я раньше слышал от других бойцов и медиков, очень сильно оглушает и выводит человека из реальности. Кровь, которая лилась рекой мне в ладони, сильно пугала. Мне казалось, что мне снесло пол-лица вместе с щекой и носом.

— Риджак, что с тобой? — крикнул из другой комнаты Пурпуро.

— Не знаю… Что-то с носом… — боялся я оторвать ладони от лица.

Перчатки на моих руках пропитались кровью и прилипли к ране. Кровь быстро сворачивалась и тут же превращалась в кровавое желе, залепляя мне нос и рот. Я оторвал ладони от лица и подполз к осколкам зеркала, валявшимся на полу. Достав пачку влажных салфеток, которыми мы пользовались для обтирания тела, рук и лица, я стал хаотично выдергивать салфетки из пачки и протирать лицо от крови, чтобы разглядеть саму рану. Обильно поливая салфетки хлоргексидином, я продолжал протирать раны и рассматривать себя. Нос был пробит и, по-видимому, сломан. Внутри раны был виден белый кусок пластика… «Да это же мой хрящ!» — осенило меня. Опять пошла кровь, и я, прижав рану салфетками и бинтом, продолжал оказывать себе первую помощь, чтобы остановить кровопотерю. От обильного кровотечения упало давление, стала кружиться голова, а ноги стали ватными и подкашивались. Мои движения замедлились, и в ушах усилился шум. Звуки поплыли и наполнились эхом. Мир постепенно стал нереальным, и я как будто стал смотреть на происходящее со стороны. От полной отключки спасал только адреналин, который мозг выбрасывал и выбрасывал мне в оставшуюся кровь.

В моем воображении всплыло лицо нашего медика из лагеря подготовки, который, глядя мне в глаза, говорил какие-то важные слова. Я пытался прислушаться, но не понимал их смысл и видел только его открывающийся рот, из которого выскакивали отдельные звуки. Постепенно они стали членораздельными и сложились в слова и предложения: «Адреналин является лучшим обезболивающим в экстремальных ситуациях! При огромном его выделении во время ранения кровь быстро сворачивается, но по мере падения уровня адреналина в крови, если рану недостаточно сильно перетянуть, может открыться сильное кровотечение. Поэтому, если получили какую-либо травму в бою, не обманывайтесь тем, что кровь идет слабо либо не идет вовсе! Обязательно оцените степень ранения и максимально герметично перевяжите рану! Иначе может открыться кровотечение, и вы рискуете умереть от потери крови, — вспомнил я его наставления. — Помните! Потеря крови — потеря жизни, не только в бою, но и в мирной жизни, когда вы далеко от пункта оказания помощи».

— Что тут? — подполз Пурпуро. — Ничего себе! Давай перетяну тебя!

— Да я сам…

— Не пизди! — оборвал он меня. — Быстро в подвал.

В подвале Пурпуро достал новый пакет и помог мне крепко забинтовать рану, прижав к ней прокладку, пропитанную обеззараживающим. Сверху по-прежнему бухало, да так сильно, что стали осыпаться стены подвала.

— Тут больше не вариант сидеть. Только чуть утихнет, валим в «Ешку», иначе нам тут конец, — принял решение Пурпуро.

Все мы молча согласились с решением командира и стали готовиться к пробежке на свежем воздухе. Моя голова гудела, хотя мне стало легче. В носу очень сильно свербело, и я автоматически поглаживал кровавой перчаткой перевязку, очень сильно желая засунуть в нос пальцы и поправить там то, что наделал осколок. Нос был полностью забит, и дышать приходилось ртом, сильно его открывая.

— Риджак и ты, Мутус, пока останетесь тут на всякий случай, — приказал Пурпуро. — Позиция важная. А когда подтянется закреп, пойдешь на эвакуацию.

— Да нормально все… — попробовал слабо протестовать я. — Царапина.

— Успокойся, — мирно остановил меня Пурпуро. Я уже вызвал эвакуацию.

Через пять минут все, кроме нас, двойками перебежали к пацанам на «Ешку», а мы остались сторожить дом и ждать подкрепление.

Ближе к сумеркам огонь артиллерии противника по нашей позиции постепенно затих, и мы смогли позволить себе немного выдохнуть после целого дня перебежек из угла в угол. Голова и тело были ватными, а в носу по-прежнему было очень дискомфортно, как при сильнейшем гайморите. Я считал себя неотъемлемой частью нашей группы, которая была единым механизмом и одним целым. «Если я покину их, то весь механизм даст сбой, — эгоцентрично думал я. — Я просто не имею права бросать их из-за царапины», — крутились в моей голове мысли, которые не давали думать о серьезности моего положения. Чтобы не чувствовать страх, который бы подсказал мне, что мое ранение серьезное, я продолжал убеждать себя в обратном. «Иди к медику! Только он может оценить твое ранение», — шептало мне здравомыслие.

Как только к нам пришло пополнение, мы с Мутусом выдвинулись на первую «Ешку», где был медик. Он осторожно размотал мою голову, осмотрел рану и удивленно покачал головой, заглядывая в мои глаза. В выражении его лица я читал то любопытство, то крайнее удивление.

— Братан, у тебя в носу осколок, который перебил перегородку.

— Вытаскивай его! — попросил я. — Я потерплю.

— Не. Тормози… Вытаскивать я его не буду. Тебе в госпиталь надо!

— Какой госпиталь? Там фигня. Я же видел. Дай пинцет, я сам вытащу!

— Ты дебил? — вслух удивился он. — Если у тебя пойдет заражение из-за того, что мы не полностью его вытащим, то ты тут сдохнешь. А еще хуже, нам придется тащить тебя с температурой из-за сепсиса. Иди на эвакуацию!

С первой же группой эвакуации я отправился в долгий путь на юг, в сторону наших позиций. Пробегая места, где я воевал в последнее время, я чувствовал смесь тоски по пацанам, которые остались тут, и ностальгии по проведенному с ними времени. Мы добежали до коттеджа, перескочили в двухэтажку и через позиции Сапалера побежали дальше. У пятиэтажки Обиды меня, к моему удивлению, погрузили в нормальную машину с надписью «Такси Бахмут», в которой уже находился стонущий возрастной боец, и повезли в тыл.

— Нормально все доедем, пацаны! — крикнул нам водила и, переключив скорость, тронулся.

— Братан, толко не гони! — стал стонать возрастной боец, и по его несвязной речи было понятно, что он находится под воздействием обезболивающих. — А тебя куда, братан?

— В лицо…

— А меня, вот видишь, и в пузо, и по всему телу прилетело, — стал он показывать свои раны.

— Ты лежи-лежи. Не шевелись сильно, — стал успокаивать его водила азиатской наружности.

Боец, видимо, был сильно обезболен и выглядел как пьяный. Он постоянно норовил поменять положение тела, то переваливаясь с бока на бок, то упираясь головой в торпеду. Он беспрерывно говорил, время от времени поглядывая на водилу, который его всякий раз успокаивал.

— Мы лесополку заняли… Враг отошел. Врага выбили! — сжимал он кулаки и стискивал зубы. — В этой лесополке мы, короче, четыре дня сидели. С нами наши пацаны были: снайпера, пулеметчики. Но они были неотесанные, как говорится, только что пришли… Свеженькие, как говорится, свежее мясо. Они там ходили, как на гражданке ходят, никогда не наклонялись… Мнили из себя, что они Рэмбо. Я их всегда предупреждал: «Пацаны, если есть возможность, нагибайтесь, наполовину нагибайтесь и согнутые бегите!» Понимаешь? — спрашивал он водилу.

— Конечно, все понимаю, — отвечал он и продолжал ловко лавировать по разбитой дороге.

— Я им все время дуракам говорил: «Если нет возможности бежать, значит, подбородком грязь гребите, но ползите, чтобы вас снайпер не снял!» На что они отвечали: «Хули ты нас учишь? Мы без тебя разберемся, как нам воевать!» В итоге, все двести. Говорил я им… Не, «иди, нахуй!» — мотал он головой из стороны в сторону, и было неясно, бредил он или рассказывал реальные вещи.

— Все будет хорошо, — успокаивал его водила.

— Вот мы лесополку заняли, врага выбили оттудова, и враг ушел на дачные домики. Которые там сразу за пустырем этим. Где-то три-четыре дня сидели в этих окопах у этого одного дома. Позиция эта… «Г-1», — опять упал он головой на торпеду, продолжая рассказывать. — Я говорю командиру нашему Глутону: «Затишье, оно добром не кончится». Глутон говорит: «Ну а че я сделаю, Мулатцо? Приказ есть приказ! Сидеть, ждать здесь». Короче, держимся на позиции. Ни вперед, ни назад, и дня три-четыре просидели под огнем в этих окопах. А в них воды по пояс. И утром на следующий день, полетел минометный обстрел! — стукнул он кулаком по торпеде. — Именно мины ложились в наши окопы! Ровно, четко в окопы. Сзади нас был блиндаж, туда прилетела мина и разъебала всех и все. В мясо. Все сразу двести, эти, которые меня на три буквы посылали. А с нами еще был гранатометчик! Его к нам отправил Стахан… Герой позывной. Сам к нам напросился. Очень отважный, жесткий, борзый, — резко перескочил он на другую тему. — И вот приказ уже был дальше идти в частный сектор. Герой пошел вперед, взял с собой морковок, осколочные, «Шмели» там, термобаров. Я еще ему помогал унести на самый первый окоп штук сто, наверное.

— Непросто вам было, друг. Непросто, — поддакивал водила, видимо не первый раз общаясь с ранеными, которые вели себя по-разному.

— А командир, когда мы в лесополку шли, командир направления Евмар. Он всем командовал. Очень порядочный и очень хороший человек. И вот, благодаря Евмару нас не похоронили всех в этой лесополосе! — посмотрел он на меня и водилу, ожидая, что мы тоже подтвердим порядочность командира. — Потому что Евмар постоянно запрашивал, когда мы с ним были вместе в трехэтажке… Он постоянно, то ли у Гонга, то ли у кого главного, запрашивал, чтоб перед тем, как нам идти штурмовать лесополку и дальше… Туда двигаться в частный сектор… Чтобы именно артой нам помогали. Ну арта, как обычно, приходила метров на двести влево, вправо или вообще по нам ебашила, — вдруг разозлился он.

— Но не попали же! Все обошлось, друг.

— Еще я конкретно видел, что как только мы шли, допустим, в наступление, на штурм, нас предупреждали командиры наши: «Все четко делайте, не моросите, не сбегайте. Идите только вперед напролом! Убило одного, убили десять, все равно идите вперед! Не стойте, не штопоритеся, потому что сверху вас снимает птичка», — понесло его. — Поэтому, я думаю, специально снимают такие фильмы ужасов, короче. И, наверное, куда-то их продают любителям такого кино. Вот как-то так… — выдохся он и откинулся назад. — Куда мы едем? Опять на передок? — стал вглядываться он вперед.

— Нет-нет… Мы домой едем, друг.

— Конечно, Пригожин, он очень сильный психолог! Очень сильный. Он когда в зону к нам приехал на 10-ку, я рядом стоял, когда он говорил. Этот человек — просто легенда! Реально легенда! Вот он говорил, и каждое слово евонное в мозг заходило! Волосы вставали дыбом, просто хотелось идти в рукопашную и разорвать любого. Это до такой степени сильный психолог, пиздец! И он нам говорил: «Те, кто подпишут контракт, наши братья! Вы — наша команда! Мы никого никогда, нигде не бросим». Но он сразу говорил: «Выживут не все… Из ста процентов, может, пять останется в живых. А остальные подохнете». Но мы пошли каждый за своим. Я конкретно шел ради свободы, и чтобы сняли с меня все судимости. Я именно так шел, — уже более спокойно, обессилев в своей яростной речи, сказал он. — Я и сам очень много читал в жизни книг, но он был очень сильный психолог. Это просто непостижимо, но факт.

— Приехали почти, — с облегчением сказал водила и, повернувшись, подмигнул мне. — Ты как там, братан? Не устал нас слушать?

— Непростая у тебя работенка, — улыбнулся я ему в ответ. — Спасибо, что быстро довез и целыми.

— Не за что!

— Тебя как зовут?

— Фремия. «Такси Бахмут»! — засмеялся он.