По договоренности с замком РВ Гонгом, мы должны были переехать из крайне ненадежных блиндажей в поле в подвал большой пятиэтажки, стоявшей недалеко от стелы «Бахмут». Я взял с собой Баса, и мы пошли знакомиться с помещением и соседями, которые там обитали с самого начала штурма Опытного. Нас встретил старый знакомый по ангарам Ван Дамм, который тоже переехал сюда со своей хозбандой.

— Привет, братва. Есть хотите? — радушно стал предлагать он разные ништяки.

— Не откажемся, — ответил я и посмотрел на суровое лицо Баса, который недолюбливал Ван Дамма. — Да, Серега?

— Угу…

Мы быстро перекусили и пошли осматривать крыло, которое нам выделили под проживание.

— Давайте я вам все покажу, — предложил Ван Дамм.

— Да мы сами, — ответил Бас. — Я тут уже все видел. Покажу, что нужно.

— Спасибо за еду, — кивнул я Ван Дамму. — Я, если что, к тебе еще подойду.

— Я с Обидой говорил, тут у них и медики сидели, и эвакуация, — сразу стал показывать мне помещение Бас.

Мы с ним прикинули, кто и где будет располагаться и как лучше разместить наше хозяйство. Мне ничего не пришлось придумывать, потому что Серега уже давно все наметил, уже собрал все на ангарах, как я понял, и был готов к переезду хоть сейчас.

— Добро, — осталось только согласиться мне. — Переезжаем.

За несколько дней мы перебрались в подвал пятиэтажки и зажили привычной жизнью, которая сложилась еще на ангарах. В общении с РВ не возникало никаких проблем, было ощущение, что мы давние соседи по лестничной клетке или односельчане, живущие через забор в частном секторе. Взаимодействие было налажено давно, началось оно, когда я сидел в Клиновом у связистов РВ и слушал по рации, как они штурмуют здание торгового центра.

Тогда я был растерян и даже напуган предстоящими боями и своей новой должностью командира. Я не знал обстановки, не понимал, в каких условиях мы будем воевать, и как в реальном бою поведут себя кашники, которых мне предстояло возглавить. Я надеялся, что полученные в лагере подготовки навыки и костяк, который мне удалось сколотить, сыграют свою роль, но одно дело игра в войну, а другое — реальный бой с его взрывами, смертями и всем тем, о чем я пока не имел никакого представления. Сидя в узле связи и слушая переговоры Абрека с Гонгом и другими группами, я чувствовал себя маленьким неуверенным мальчиком, который пришел к взрослым дядям, хотя многие из них были младше меня. Из-за тревоги и адреналина, который распирал меня изнутри, самое лучшее, что я мог делать в тот момент, это молча слушать и запоминать, как ведется работа в современной войне.

Дальше наше подразделение передали двум хорошо экипированным проводникам, которые повели нас ближе к передку. Для меня они были такие же «дядьки», которых я слушал и выполнял их команды. Они довели нас до позиции «Шкера» и передали двум другим проводникам, с которыми мы попали под первый обстрел минометами и ВОГами, сброшенными с птичек… Я был сильно дезориентирован, и только благодаря слаженности и быстрым действиям, мы не понесли никаких потерь. Потом был заход на позиции, мощный накат со стороны украинцев и обстрел из танка, в результате чего выбыло пятьдесят процентов моей группы. Именно тогда стали складываться первые пазлы того, как нужно воевать и на что обращать внимание. Появилась структура, и начался процесс внутреннего взросления в условиях боевых действий. Неуверенность сменилась пониманием и надеждой, что мы не хуже соседей справляемся с боевой задачей. Во многом мне помог здоровый похуизм, который дал возможность немного расслабиться и отпустить тотальный контроль, который рождал сильное напряжение. «Как будет, так будет! Делай, что должен, а Бог вывезет!» — думал я в то время. И эта внутренняя стратегия сработала.

В то время, когда я знакомился с РВшниками на ангарах и представлялся командиром третьего взвода, я еще чувствовал себя недостойным такого высокого звания самозванцем. Но, общаясь с ними, я понял, что они такие же, как я, ребята, которые находятся в равных со мной условиях, так же учатся и рождаются, как командиры в бою. Мне стало немного легче, но ощущение нашего неравенства по опыту еще сохранялось. На ангарах я познакомился с Ван Даммом, матерым, разбитным, говорящим на фене кашником, и молодым пацаном Флиром. Флир был в трофейной экипировке, добытой им в бою, и с навороченным автоматом, обвешанным модными приспособлениями. Рядом с ним у меня возникло такое же чувство несостоятельности, какое у меня было в четырнадцать лет, когда мне довелось тренироваться в одном зале с юношеской сборной по борьбе.

— Привет! Я Флир, зам Абрека.

— Констебль. Командир передка третьего взвода, — с достоинством кивнул я.

— Как у вас дела? — как к давнему знакомому, попросту обратился ко мне Флир.

— Воюем потихоньку, — осторожно ответил я.

— Ништяк! — улыбнулся он. — Мы тоже воюем. Ладно, у меня тут дела. Рад знакомству, — протянул он мне руку.

— Взаимно, — пожал я ее.

Тогда я все время сравнивал их и нас. И мне казалось, что у них, в отличие от нас, все классно налажено и идет легко и непринужденно. Их командир Гонг постоянно поддерживал их и относился к ним по-отечески, в отличие от стиля командования, существовавшего в нашем взводе. Наш командир поддерживал нас в исключительных случаях, больше я слышал от него жесткие подбадривания и солдатские приказы. Мне казалось, что мое внутреннее напряжение вылезает наружу, и я создаю впечатление напряженного и напуганного человека, пытающегося изо всех сил сохранить маску уверенности на лице.

После у нас пошли первые победы, благодаря им и тому, что вокруг стал образовываться костяк из пацанов, на которых можно положиться, уверенности в нас и в самом себе у меня стало больше. Наш командир взвода дал команду взаимодействовать с командиром ближайшего к нам укрепа разведчиков. Так я познакомился с Иваном Сапалером.

— Привет! — поприветствовал меня высокий боец с рыжей бородой в обычном российском бронике без каких-либо трофейных наворотов. — Я Сапалер. Гонг сказал, чтобы я через вас заходил на точку.

— Привет! Давай попробуем. Что от нас нужно?

Общение между нами сложилось сразу. Изначально я встретил его по одежке и подумал, что он просто рядовой командир штурмовой группы, но, пообщавшись, я почувствовал, что Иван умный и думающий человек, с которым будет легко и просто взаимодействовать. Он был простым и, внимательно выслушав мои идеи, поделился своими мыслями без лишних понтов, что для меня всегда было ценно в личном контакте с человеком.

— Думаю, вам лучше на рассвете заходить, когда тепловизоры не работают, — предложил я свой план, — а мы вас отсюда поддержим огнем.

— Да. Я тоже так думал сделать. Сейчас группу пришлю, которая заходить будет. Пусть у вас посидят денек и осмотрятся.

— Хорошо. Я своего зама попрошу их сориентировать.

В общении с Иваном я впервые ощутил, что разговариваю с командиром РВ на равных, и у меня исчезла эта внутренняя неуверенность в своих силах и наших возможностях. После его ухода я понял, что перестал себя чувствовать молодым лейтенантом из советского фильма «Аты-баты, шли солдаты…», что закалился и возмужал в боях первых месяцев. В дальнейшем мы с ним периодически пересекались, и всякий раз это общение давало мне поддержку и энергию. Иван был для меня той отдушиной, которая наполняла меня интеллектуально и духовно. И хотя его манера говорить медленно и витиевато иногда утомляла меня, привыкшего думать и говорить быстро и конкретно, но всякий раз, вступая с ним в диалог, я получал истинное умственное удовольствие от наших тем, выходивших за рамки обычных разговоров.

С тех пор, как мы переехали с нашим хозяйством в подвал пятиэтажки, мы с Иваном стали видеться чаще. Он был прикомандирован к группе министерских спэшлов, с которыми передвигался по передку, имея возможность в дни отдыха забежать к нам попить кофе и поговорить о разном. В первую очередь, мы, конечно, обменивались военной информацией и делились друг с другом успехами и неудачами подразделений в боевых действиях, параллельно проговаривая свои переживания и идеи. Общение с Сапалером всегда имело для меня лечебный эффект, и мысленно я сравнивал это с психотерапевтической работой. Как и на терапевтической группе, мы делились радостями и наболевшим и получали друг от друга обратную связь в виде размышлений и переживаний.

— Я своим бойцам все время говорю: «Нечего делать — копай! Делай что-то! Но, лучше, копай! И тебе полезно, и другим окопы пригодятся», — уверенно и твердо делился я с ним своими идеями.

— Нас тоже после первого лагеря перевезли в другое место, чтобы мы копали оборонительные сооружения, — стал рассказывать Сапалер про свои догадки по поводу земляных работ. — Я тогда еще подумал: «Наверное, такой большой поток народу, что нас нужно куда-то девать, и чтобы мы без дела не занимались ерундой, нам дали такую работу». Сейчас-то я понимаю, что, возможно, нас готовили в поле воевать. Учили грамотно окапываться, строить правильно линии обороны.

— Я думаю, что вы должны были и по полям идти. Если бы нас к вам не прислали, то сейчас на моем месте был бы ты, — улыбнулся я.

— А еще думал, что как просто в армии: лишь бы человек чем-то был занят. Но когда к нам приехал какой-то дядечка очень конкретный и стал рассказывать, как должны быть выкопаны окопы, почему так, для чего это — все объяснял досконально — я тогда понял, что какая-то херня происходит. Вроде на освобожденной территории, армия наступает… Какая может быть оборона? Но мы копали. Более того, у нас было распоряжение: эти позиции, которые мы выкопали, не оставлять. То есть там все время должны были находиться люди.

— Так никто не знал наверняка, попрет «Вагнер» или не потянет. Тем более с зеками.

— Возможно… Мы с моими пацанами Серегой и Сашкой очень много времени там проводили. И были не против, потому что нужно было въезжать в ситуацию. В принципе, нам без разницы было, где жить — в деревянном, неотапливаемом, без света бараке или в окопе, нормально вырытом. Я считал, что в окопе даже безопаснее. И я ходил, расставлял и проверял фишки. Как-то так получилось, что взял на себя командование, — продолжал рассказывать Иван, и я узнавал в его размышлениях свои мысли.

— Приучали вас к окопной жизни, значит. А мы с непривычки, конечно, хапнули. Вот вас и нужно было по полям пускать, а мы бы по городу, — опять заржал я.

— Да. Мы там провели дней двенадцать. Этот серьезный военный еще пару раз приезжал, поправлял нас и хвалил. В общем, дай мне участок земли, я тебе там могу укреп построить, если нужно, — уверенно сказал он.

— Да ладно. У вас с правой стороны, где Евмар двигается, своих окопов хватает.

— Нас после отвезли в другой лагерь и там уже готовили две недели. Неделю холостили, неделю на полигоне. План обучения был рассчитан на три недели, но через две недели уже стали забирать пацанов. Тогда Попасную брали, по-моему… И я так понимаю, поэтому все сократилось. А мы остались доводить до автоматизма команды: «стрельба сидя», «стрельба стоя», «стрельба лежа», «перевернуться», «развернуться», «зарядить», «разрядить», «перезарядить», «ходить», «быстро окапываться». Тут же работа в тройках, — вспоминал Иван, и в его интонации чувствовалась досада, что забрали не их. — Но в основном обращение с БК и оружием. Всю неделю выезжали на полигон. Утром отчаливали, вечером возвращались. Постанова была такая: спать четыре часа, остальное время работать. Даже вечером, уже после темноты, когда нет основных занятий, мы не могли раздеваться и снимать обувь. В общем, отбой был в час. В пять вставали, начиналось опять обучение. Часов в семь-восемь — завтрак. Потом опять обучение. Приучали нас уже к пайкам. Ужинали чем-то наподобие горячей еды. Ну такое, что-то с чем-то.

— Мне проще, с одной стороны, было. Я на полигоне уже командиром был. Но, с другой стороны, ответственность. Как бы кто кого не подстрелил. Один у меня из гранатомета чуть полгруппы не задвухсотил, — вспомнил я случай с Грязнышом.

— У нас тоже была пара инцидентов, когда случайно была стрельба. Это как при массовой высадке десанта. Два процента потерь — это нормально. Соответственно, в такие моменты обучения, когда присутствуют боевые патроны, бывают случаи.

— Интересно! — оживился я. — И что там случилось?

— Первый случай — когда один инструктор что-то объяснял и отдал другому свой автомат. Он у него был не заряжен. И когда ему надо было показать, как заряжать или менять магазин, он попросил автомат обратно, а тот перепутал и отдал ему свой, который был заряжен.

— У ЧВКшников вообще всегда патрон в патроннике! Иначе это не ЧВКшник, — кивнул я.

— Вот он и отдал ему свой автомат. А тот показывает, вдруг — бац, стрельнул. Хорошо, что там все обошлось легко. И второй раз такая же примерно ситуация случилась. Без потерь, но разборки были серьезные. Но их инструкторами быть и не обучали; они бойцы, им нужно передать опыт. Они пришли воевать, а им сказали обучать зеков.

— Ну да. Это как грузчик приходит на работу, а ему говорят: «Иди с посетителями разговаривай!» — поддержал я Сапалера.

— Ну, это мелочи… Мне на полигоне нравилось! Полигон напоминал мне времена армии, где мне было хорошо и понятно. Когда выезжали на полигон, это было здорово! Там работали в тройках. Я, естественно, был с Серегой и Сашкой — с Зибелем и Робинсом. Мы в нашем взводе были самые взрослые: мне уже за сорок пять, Сашке сорок семь, а Серега вообще на десять лет меня старше, — с грустью и теплом вспомнил своих друзей Иван, и мне стало интересно, что с ними сейчас. — Но Серега был неимоверно сильный человек. Есть на Руси мужики — вроде не такие, что шкаф накачанный, просто высокий, рослый. Но он был неимоверной силы! И духом, и физически. Он такой настоящий русский богатырь. Мы даже когда окопы копали, он за двоих рыл. Когда он был рядом, мне было спокойно. Чуть что, я думал: Серега, Сашка — все здесь, и мне вообще все равно, что там и как.

— Да, — согласился я, — друзья здесь важны. Чтобы и поговорить с кем было, и помолчать, и коня выпить, — сказал я, отхлебывая чай.

— Но эти нюансы, неудобства — пфф! Сиди в тюрьме, если тебе неудобно! Неудобно! Лучше, чем в автозаке, по крайней мере! Чем хорош, например, бронежилет при транспортировке — тебя могут прижать, ужать, как угодно, ты можешь быть, где угодно, но тебя не спрессует дальше бронежилета и каски. Это такие плюсы! Там можно трамбоваться по полной! Вот, в автозаке, допустим, едешь. Могут прижать, и как-то стремно. А здесь пофигу. Просто напихали, как кильку в бочку — поехали! И всем пофигу. Броник тебя сберегает! Каска! Головой не ударишься, ничего не поломаешь. Броники у нас хорошие, каски хорошие.

— Ну, наш броник, конечно, крепкий, но неудобный. Вот на мне хохлячий. Я в нем подвижный и маневренный. В нашем так не побегаешь. И разгрузка удобная.

— А мне нравится мой бронежилет. И оружие у нас одно из самых лучших. Многие меняют наше на более легкое, более подвижное, я этого не делаю ни в коем случае, — с легкой иронией посмотрел он на меня, стараясь тонко подколоть. — Почему? Наш бронежилет выдерживает, я видел это собственными глазами на полигоне, два попадания с двухсот пятидесяти метров из снайперской винтовки в одно и то же место! — поднял он вверх указательный палец. — Это невероятный результат! Только со второго выстрела он дал трещину.

Иван выдержал многозначительную театральную паузу и продолжил свою рекламную кампанию:

— Второй момент. У нас есть боковинки, которые защищают бока. Знаю ситуации, когда людей с натовскими бронежилетами просто расплющивало, когда накрывала плита. При бомбежке, или когда танк отработал. А в нашем бронежилете, если не вынимали боковины, выживали. Потому что это — каркас! Поэтому даже не уговаривай, менять не буду.

— Ну а каска? — я взял и с легкостью подбросил в воздух свою безухую каску.

— Каски — да. Каски у нас не очень. Но свою каску я тоже менять не буду. Буду ходить в ней, как чухан. А почему?

— Почему?

— Потому что снайпера кругом у нас. Не знаю, как там у вас, но у нас нужно быть зачуханным и рацию прятать, чтобы никто не понял, что ты командир. Я когда к Гонгу присмотрелся, сразу все понял. Гонг тот еще разведчик…

— Ну, возможно, — нехотя согласился я, понимая, что выгляжу очень привлекательной мишенью для снайпера в своем мажорском натовском обмундировании.

— Это, — похлопал Иван себя обеими руками по бронику, — мое родное! Моя вторая кожа. Я вообще даже не помню, когда первый раз снял бронежилет. А надел я его двадцать первого сентября.

— Я тебя, Иван, услышал и даже частично согласен. Но я люблю комфорт, — с пафосом сказал я и достал длинную коричневую сигарету. — Угощайся, — протянул я ему пачку, — или ты только Беломорканал? Потому что он наш и не вредный?

— Сигаретку возьму, спасибо. А про броник… в натовском удобно и комфортно, базара нет. Но я, как человек верующий, тебе скажу, береженого Бог бережет. Даже малейшая оплошность может иметь в будущем очень серьезные последствия.

— Тут я с тобой тоже соглашусь, Иван. Умный ты человек.

— Просто жизненный опыт. Сначала девяностые, потом тюрьма и строгий, — замолчал он. — У нас учебка была на горе. Населенный пункт немножко ниже. Дорога на полигон шла с горы на гору. И стояла машина. Ее с горы было видно. Если фишку сечешь, по сторонам смотришь, то видно было эту машину. Мы говорили инструкторам: «Нас пасут». Зеки вообще чувствуют, когда пасут. Потому что в зоне тебя все время пасут. Просто надо понимать — кто пасет, как пасет, с какой целью пасет? Это у нас как бы выработано. И когда мы видели машину, было ясно, что неспроста. В итоге, когда мы уехали, там прилетело.

Иван был одним из немногих, с кем я мог быть тут самим собой и вываливать в разговорах все свои переживания, не боясь, что меня потом подтянут за разговоры. Он имел богатый духовный опыт и выполнял для меня роль духовника, которому я мог, как на исповеди, выложить все свои сомнения и переживания по поводу происходящего. Иван умел не только говорить, но и внимательно слушать и, что самое главное, понимать.