Обида всегда придерживался очень простого правила: «Медики должны быть как можно ближе к передку». Благодаря этому, нами было спасено огромное количество жизней. Как только наши под командованием Тельника взяли школу, нас тут же перекинули на четырехэтажку вместе с группой Стахана. И для усиления дали три группы десантников из 106-й дивизии ВДВ. Это были нормальные парни, мобилизованные на Кузбассе. В основном из Новокузнецка и Кемерово.

Им запрещалось участвовать в боевых действиях, но разрешалось работать на подносе БК и всего остального. Из-за невозможности получить свой собственный боевой опыт, они часто расспрашивали нас о том, что там происходит. Эти группы были свежими и только присоединились к нам.

— Это смешная ситуация, пацаны, — улыбнулся я, когда они первый раз попросили рассказать, что происходит на передке, куда их не пускали.

— Почему?

— Независимо от того, что вы не участвуете в самих штурмах, до противника метров сто пятьдесят. Вы бегаете как эвакуация по самому что ни на есть передку! Уж куда ближе! Некоторые дальше Зайцево не бывают… Это семь километров отсюда и, поверьте, они считают, что воюют на передке.

— Действительно, прикол, — заржали они, и самый бойкий из них все же продолжил: — Ну, тебе что, жалко, Цахил? Работы пока нет. Кофе мы заварили. Расскажи, что тут было?

— Да особо-то и рассказывать вроде нечего, — задумался я.

— Нам же воевать еще и воевать, — грустно сказал Рыжий, который возглавлял одну из групп мобиков. — Нам все полезно будет, да и время убьем.

— Ладно… — согласился я, не зная, с чего начать, и начал с захода в Опытное. — И пары месяцев не прошло, как мы сюда после Иванграда зашли… Группа, с которой я зашел, почти вся стерлась. В основном триста. В штурме, и чтобы без ранения, это вообще никак, — чуть-чуть припугнул их я. — Мы сначала на ангарах были. Там, конечно, бардак был. А потом Гонг, замкомвзвода наш, прислал Обиду и Доктока. Мы с ними быстро переехали с ангаров на пятиэтажку.

— А почему? — как любопытный ребенок спросил крупный и высокий боец.

— Стало понятно, что эвакуация должна быть как можно ближе к месту ранения, чтобы быстро помощь оказывать, — пожал я плечами, объясняя им то, что для меня давно стало само собой разумеющимся. — Докток, Обида, я, — мы втроем, получается, двинулись вперед до пятиэтажки и начали располагаться, — стал я втягиваться в рассказ и восстанавливать цепь событий последних месяцев. — Ван Дамма сначала оставили на ангаре. А потом перетянули в пятиэтажку, потому что он на ангаре не справлялся с работой. Просто не справлялся. Туда отправили пацана с эвакуации, Линю.

— А пятиэтажка-то чем хуже этого подвала, в котором мы сейчас? Там вроде нормально.

— Место под работу было, мягко говоря, неудобное по медицинской части. Но как часть логистической цепочки — отличное! Площадочку под столы подрасчитили на первом этаже, но холодно было очень, — вспомнил я, как сильно мерзли руки. — Мне, по сути, какая разница: стол, не стол, еще что-то. Мне достаточно любой ровной поверхности, чтобы ранеными заниматься… Я в Иванграде на себе толстяка тащил, он сто двадцать кило весом был. Плюс на нем еще броник, каска, то есть нормально весил.

— Цахил, да откуда в тебе силы-то? — оценивающе глянул на меня Рыжий. — Ты же тощий, как медведь после спячки.

— На это не смотри, — уверенно ответил я. — Мне людей крутить, вертеть — по барабану, сколько они весят. Плюс я уже не один работал в этот момент — Докток был.

— Он всегда такой строгий? — шепотом спросил голубоглазый боец с красивыми славянскими чертами лица.

— Да. Но это так. Маска. Если на это внимание не обращать, с ним легко можно поладить. Я тогда смотрел на него, слушал, что он говорит и думал: «Ладно, чем больше я из тебя информации выведаю полезной, тем мне будет проще и лучше в будущем».

— А откуда он взялся у вас? Он же настоящий врач.

— Я не знаю точно, почему он появился: то ли его как в ссылку сюда сослали, то ли еще что.

— Он конторский?

— Да. У него жетон интересный — серии «Б». Я таких жетонов, если честно, не видал. Насколько я понимаю, это именно для врачей, специалистов тыловых, которые подписали контракт, изначально будучи медиками. Он же сам по себе является кардиохирургом! Серьезный человек!

— Ясно… — с уважением в голосе потянул Рыжий. — Поэтому он такой важный.

— Да. Наглости не занимать этому товарищу, — усмехнулся я, вспоминая нашу первую встречу с ним в Иванграде. — Но мне с ним удобно: во-первых, дополнительная информация, которой я не знал… Во-вторых, раз он хирург-кардиолог, то образованный человек и очень много чего понимает.

— Повезло, значит, вам.

— Мне только в плюс. Парни продвигаются. Уже ДК взяли. В сельсовет забежали. То есть продвинулись уже прям… Я смотрю карту, понимаю, как они продвигаются, вижу, где эвакуация, понимаю, что уже становится неудобно. И Обида говорит, что надо, по-хорошему, дальше продвинуться, точку менять и идти вперед, чтобы было удобно. Я такой думаю: «Отлично! И я того же мнения». Докток же уперся: «Здесь только!»

— С гонором он, значит, товарищ…

— Да, — вспомнил я серьезную заточку Доктока. — И вот я с ним трехсотыми занимался. Что не знаю, у него учусь. Плюс двухсотыми: описывал причину смерти, журнальчик вел. То есть абсолютно все проходили через нас. У кого какие ранения описывалось, журнал велся.

— Можешь подробно описать? Вот приносят раненого, и что дальше? — подвинулся ближе Рыжий.

— Тебе зачем?

— Может, я медиком всю жизнь быть хотел. Врачом.

— Ага… А потом тебя укусил вэдэвэшник, и ты стал им? — подколол я его. — Ладно… — откашлялся я. — Сначала есть такая штука как «сортировка раненых». Есть легкораненый… Если он сам себе помощь не оказал в первые десять минут, то он сам себе ее оказать не сможет. Его нужно привести в чувство.

— А как легкораненого отличить, допустим, от среднего? Или тяжелого?

— Когда идет большой поток, тот, кто орет больше всех, тот легкораненый. По одной простой причине — у него есть силы орать. Тяжелораненый, как правило, мычит или молчит — у него нету сил, он не шевелится. Среднераненый еще как-то может реагировать, причем адекватно — видно, что ему плохо.

— Интересно!

— Например… Был такой человек, позывной Самса. Прибегает в ангар, а у него простреленный бицепс просто. Он орет как резаный. Рядом сидит другой боец, у которого пробито легкое в двух местах, так что насквозь видно. Он сидит и молчит. А этот Самса орет, как тварь последняя. Хотя он себя до этого зарекомендовал, что дерзкий такой, и стрелок хороший. Ну, это до ранения… Я смотрю, с него кровь особо не бежит. Этот молчит. Спрашиваю его: «Что с тобой?» Он говорит: «Ничего, нормально». Я говорю: «Тогда я Самсу сначала обработаю». Смотрю, бицепс простреленный. Просто по мясу. Не задето ни крупных кровеносных сосудов, ни сухожилий, ничего вообще — просто мясо.

— Навылет?

— Да. Херня ранение.

Подхожу к этому парняге — мужичок в возрасте был — его мотаю, подкалываю «Гентамицином», «Этамзилатом». Первый, грубо говоря, антибиотик простенький, быстренький, второй — кровоостанавливающий, гемостатик. Его можно по вене, можно внутримышечно, чтобы кровь быстрей сворачивалась. Я его подкалываю, заклеиваю, говорю: «Ходу! Срочная эвакуация!» Этот же Самса орет и орет. Я ему говорю: «Слышь! Свой рот закрой!» Но пока леща не дал ему, он не заткнулся. Он вопит и вопит: «Я без руки остался!» Я там пятое, я там десятое и прочее…

— Психоз такой?

— Да. Перепугался от вида простреленной руки. В общем, если орут — это обычно легкораненые. У них паника.

— Так… — глаза Рыжего уперлись в меня.

— Среднераненый: да, тяжело, да, больно, но спокойно очень. Они не могут орать физически. Они могут говорить, они находятся в сознании. Тяжелораненые — они прям тяжелые, — я оглядел лица десантников, которые слушали меня очень внимательно. — Так вот, среди большого количества нужно выделить легкораненых, к ним подойти быстро: на тебе бинт, замотай, или заклей. На обезбол, вколи сам и сюда подходи. Или подойти, хорошенького леща дать, чтобы он в себя пришел, чтобы психоз ушел; и его подтягиваешь с собой. В большинстве случаев они просто начинают помогать. Далее подходишь к средним. То есть по пути к среднераненым легкораненого пытаешься выдернуть вот так.

— То есть важно их в себя привести просто?

— Да. А первостепенная помощь оказывается среднераненым. После этого только — тяжелораненым. Почему? Потому что за тяжелого, когда берешься, то не факт, что получится вытянуть, если много народу. То есть задача — как можно больше сделать полезного. Если он тяжелый, то он потенциально двести. Если я буду оказывать помощь тяжелораненому, это займет много времени. Средний превратится в тяжелого, а легкий в среднего. Среднего всегда можно вытащить, а тяжелого — нет. Вот такая логика. И ничего с этим не поделаешь.

— Это же какая серьезная ответственность на медике… — округлил глаза Рыжий.

— Ну это, если идут потоком. Как тогда, в начале, на ангары человек сорок притащили сразу. А в основном… Во-первых, идет информация, что группа на подходе. Подготавливаешь рюкзак специальный медицинский, распаковываешь. Там идут комплекты кровоостанавливающие, антибиотики, жгуты, турникеты, тампонады, капельницы к кровезаменителю — весь спектр медицинский.

— И ты во всем разбираешься? — присвистнул славянин.

— Конечно, — удивился я тупому вопросу. — Кровезаменитель двух видов: если большая потеря крови, литр одного влил, потом другого литр. Иначе, если сильно много влить одного и того же вида, человек может погибнуть. Приносят человека на носилках, начинаешь смотреть. Если он не может говорить, мычит, то к нему, если он один такой. Начинаешь срезать одежду. С тем, кто может говорить, начинаешь узнавать, что с ним, как, зачем, почему и так далее. Они, как правило, начинают отвечать. Если во время разговора понимаешь, что вот он средний, перебрасываешься на него, быстро обрабатываешь, потом опять на тяжелого.

— Когда вдвоем, так вообще, наверное, легко?

— Полегче, конечно, — кивнул я. — Сначала срезается одежда… Все тело прощупывается, поскольку осколки же множественные, надо все просмотреть. Мало того, что просмотреть, еще руками обязательно прощупать. Соответственно, всегда в перчатках: мало ли какая гадость, мало ли, что подцепил. Самому, главное, не заразиться ничем.

— Я читал, что изначально перчатки и маски врачи стали одевать, чтобы, наоборот, не внести в рану заразу, — сумничал Рыжий.

— Хер знает, — пожал я плечами. — В общем, осматриваешь. Задеты артерии, жгут наложенный, смотришь время, что к чему: обезбольчик, «Гентамицин». Обезболы разные абсолютно: от обычного «Кетонала» до наркотических средств. «Димедрол», бывает, подкалываю, противошоковое. «Трамадол» всегда был с собой. Много всего. Если надо усилить обезболивающий эффект от наркотического, подмешивается жидкий парацетамол туда же. Он идет как усилитель процесса.

— Бустер?

— Да-да. Наркотические вещества усиливаются парацетамолом, — я стал читать им лекцию и сам увлекся процессом. — Дальше расслабляется жгут или турникет — смотрим интенсивность кровотечения. Если несерьезное кровотечение, ничего страшного. Если артерия подтекает, жгут обратно зажимается. Используется тампонада. Это специальный бинт, пропитанный гемостатическим материалом. Он туда забивается, создает давление и тем самым останавливается кровотечение. Потом сверху заматывается это дело ИПП. Если это дело на ноге, и человек может идти, то сверху заматывается эластичным бинтом, если речь идет о старых ИПП. Если речь о свежих, которые сами эластичные, то вообще все прекрасно.

— Допустим, о руке речь идет? — спросил Рыжий и машинально погладил свою руку.

— Если попадание в руку, там вообще все просто… Почему эластичные? Мышцы сокращаются, поэтому бинт сверху наматывается, чтобы ничего не слетело. Максимально от турникетов и жгутов старались уходить. Но не всегда получалось… В общем так, — устало закончил я.

— Круто! Спасибо тебе, Цахил, — протянул мне руку Рыжий, и вслед за ним это сделали все.

— Цахил, — окликнул меня Обида, зайдя в подвал, — там группа трехсотого несет. Пошли, ты будешь нужен.

— До встречи, Цахил! — попрощались со мной десантники, и я последовал за Обидой.

— Кстати! — вспомнил я. — У нас послезавтра занятия по медицине тут. Приходите, кто хочет.

— Отлично! — обрадовался Рыжий. — Обязательно приду!

С Обидой у меня сложились хорошие отношения еще с Иванграда, когда он там командовал группой, которая шла по правой стороне, пока их не прижали в подвале одного дома, где они чуть не сгорели. Один из пацанов там сгорел заживо, и мне после пришлось забирать то, что от него осталось. Я вспоминал это, идя за Обидой и смотря ему в спину. От парняги осталась часть плеч, часть таза и хребтина. Я сначала подумал, что это мертвая собака. Голову я так и не нашел, конечностей тоже. Закинул его в пакет и отнес к Гудвину.

Мы с Обидой пришли в нашу операционную и стали ждать группу эвакуации, с которой должны были привести трехсотого.

— Ты как? — с выражением лица буддийского монаха спросил Обида.

— Пойдет, — лаконично ответил я.

— Хорошо.

— Согласен.

В соседнем помещении послышался шум, и в медицинскую комнату ввалился Пилламб. Это был борзый боец, который до «Вагнера» служил в разведке, и общение с ним, как я уже заметил, у всех начиналось с конфликта. Возможно, так он заявлял о себе, а может, поднимал свою самооценку, но то, что он вел себя со всеми нагло и панибратски, многих раздражало. Знал я его уже давно и поэтому привык к особенностям его характера и поведения.

— Смотри, Цахил! — показал он мне ногу, в которой застрял осколок.

— Давай ногу, — стал я рассматривать ранение и быстро понял, что ничего серьезного у него нет. — На эвакуацию. Осколки тут вытаскивать нельзя.

— Нет, я не пойду. Я отказываюсь! — в своей манере заявил он.

— А кто тебя спрашивать будет?

— Давай тут сделай что-нибудь, — нахмурив лоб, стал давить он.

Я спокойно вычистил рану, замотал ее и посмотрел ему в глаза.

— Все, фигачь на эвакуацию.

— Нет!

— Ты чего как ребенок? — устало посмотрел я на него. — Нога сгнить может. Сепсис опять-таки.

— На мне как на собаке все заживет!

— Ладно… Давай компромисс. Поставлю антибиотики, и будешь каждый день мне показывать ногу.

Пилламб согласился и пошкондыбал к своим. К этому моменту я уже привык к таким выебонам со стороны некоторых бойцов и делил легкораненых на три категории. Были бойцы, которые с радостью шли на эвакуацию даже при незначительной царапине. По их счастливым лицам было видно, что они уже мысленно в госпитале и очень рады подвернувшейся возможности оттянуться в тыл и провести там часть контракта. Были бойцы, которым было все равно, и они просто слушали медиков. Если бы я их после перевязки отправил обратно в штурм, они бы безропотно сделали это. Но были и такие идейные, как Пилламб, которым здесь было лучше, чем там. Тут они были заняты делом, их больше всего пугала скука и бессмысленность прозябания в тылу. Они были созданы для войны и, наверное, были бы рады, чтобы она длилась вечно, как в романе Оруэлла «1984». Бороться с ними было бессмысленно, и проще было дать им получить осложнение, чтобы им стало понятно, что перспектива умереть от раны или потерять конечность хуже перспективы ничего не делать какое-то время. «Это у них что-то психическое…» — подумал я, глядя, как победивший меня и судьбу Пилламб выходит из кабинета.

Количество штурмовых групп с каждой неделей увеличивалось, и к середине января стало ясно, что нам нужно больше обученных основам оказания помощи санинструкторов. В пятиэтажке мы организовали школу, в которой обучались бойцы из штурмовых групп. Между штурмами мы выдергивали сюда по одному человеку и обучали их оказанию первой медицинской помощи. Часть из них училась на медиков еще раньше, а часть почти ничего не знала. Докток и я объясняли им азы оказания помощи, учили пользоваться медициной и как мотать людей.

Сюда же мы подтягивали группы эвакуации, которым доверялись медикаменты, чтобы они могли работать на месте; обучали их, чем и как пользоваться в случае разных ранений. На это потребовалось какое-то время, но в результате мы смогли наладить эту работу. Каждому из них я собирал небольшие сумки с необходимыми перевязочными материалами и медициной, которые они забирали с собой на штурм. Они получили от нас четкие указания — оставлять себе какую-то часть трофейных медикаментов, а львиную долю отправлять нам, что, к нашей радости, выполнялось хорошо. Обучаясь в школе, они понимали, что без их помощи мы можем потерять кого-то из бойцов, и эта осознанность не позволяла им забирать все трофеи себе. Я сколотил полочки под медикаменты в нашей комнате и оборудовал полноценный склад медицины. Если боец на самом передке заболевал — геморрой вылез, еще что-то — мне просто сообщалось, что необходимо, и медикаменты уходили в нужном направлении.

В итоге нам удалось сковырнуть Доктока и перебраться еще ближе к школе и двухэтажкам, за которые шли бои. Нас перевели на четырехэтажку, где командиром был Стахан. С нашей стороны в ней была пробита стена со входом на первый этаж и в подвал, где мы и расположились. Оборудовали кабинет, поставили холодильник и печку «сирийку», чтобы было тепло работать. Настоящий вход в подвал был со стороны школы и простреливался украинцами. К тому же группы, которые брали четырехэтажку, заминировали ту часть подвала, поэтому туда мы и не совались. Тут же рядом с нами была база групп эвакуации и большой склад медикаментов, которые я перенес вместе с полочками сюда.

Наши группы стали продвигаться справа от школы по частнику и штурмовать двухэтажки. Пошел большой поток раненых. Мы с Доктоком едва успевали их принимать и обрабатывать.

Этот день тоже начался с нескольких трехсотых, которых притащили из школы. Сначала принесли тяжелого, у него было несколько пулевых ранений в живот. Я обработал его и, подколов кровоостанавливающее, поставил капельницу. Он, как большинство тяжелых, молчал и периодически смотрел мне в глаза, ища в них ответа, но я не знал того, что его волновало, и, естественно, всячески старался поддержать его улыбкой. Так в полной тишине я закончил перевязку.

— У тебя есть все шансы выжить, — напоследок сказал я и увидел в его глазах надежду и благодарность.

Влив в него литр кровезаменителя, я передал бойца другой группе эвакуации, которая потащила его в тыл. После него пошел беспрерывный поток раненых, и я по привычке вошел в режим медицинского робота, который принимал раненого, бегло оценивал его состояние, принимал решение, что делать, и почти автоматически оказывал помощь. Поток с двух направлений был беспрерывным.

— Давай следующего, — скомандовал я бойцам, и они занесли в комнату еще одного орущего бойца.

— Ааа! — орал он. — Больно! Очень больно!

— Братик, нормально все будет, успокойся. Сейчас тебя подлатаем! — спокойно сказал я, щелкнув пальцами у его лица.

— Да! — выдохнул он и успокоился.

Я удивился такой реакции, увидев, как расслабились его мышцы. Все дальнейшие манипуляции я проделывал в полной тишине, время от времени поглядывая, не отключился ли он.

— Не переживай. Все с тобой нормально будет, — решил я поддержать его.

— Я знаю, — спокойно ответил он.

— Откуда?

— Так я же уже не первый раз триста. Я тебя узнал. Я к тебе уже третий раз попадаю!

— Вот и отлично.

— Прошлый раз ты мне осколок вытащил и все так замотал, что в госпитале сказали: «Зря разматывали. Тут все идеально». И вообще сказали: «С ранеными из РВ хлопот меньше». Так что, я как тебя узнал, понял, что мне повезло.

Мы продолжали работать в подвале четырехэтажки, а наверху наши ребята помогали огнем штурмовикам. Отсюда двигались и наши штурмовые группы, и группы эвакуации. Наш дом стал большой перевалочной базой, через которую шло снабжение и пути в обе стороны.