После того, как мы взяли первую двухэтажку, на подступах к которой меня ранило сбросом ВОГа, я сам себе оказал помощь и отказался от эвакуации. Но с каждым днем рана увеличивалась и гноилась. Это становилось все более заметно по тому, как я прихрамывал при ходьбе и перебежках.

— Фаберже, — позвал меня к себе Парижан, — Сапалер сказал оттянуть тебя в тыл, чтобы ногу лечить. Короче, нужно сходить на перевязку к Доктоку в пятиэтажку.

— Да ладно… — попытался отмазаться я, но он настаивал на своем решении, и я согласился.

Кое-как я доковылял до нашего ПВД и сдался медикам.

— Что с ногой? Показывай, — приказал Докток, надевая перчатки.

— Ерунда, — попытался схитрить я, чтобы не ехать в тыл, которого панически боялся, — царапина.

— Показывай!

Я снял кроссовки, которые носил вместо ботинок, чтобы было удобнее бегать, и задрал штанину.

— Нихера себе царапина! — выпал в осадок Докток. — Ты про сепсис слышал когда-нибудь? Ноги хочешь лишиться? — стал пугать меня он. — Сейчас рану обработаю, перемотаю, и поедешь на «Кедр».

— Может, тут как-то? — с лицом наивного юноши попросил я.

— Нет! — отрезал он. — Мне за тебя предъявят. Точно эвакуация!

Докток стал обрабатывать рану, параллельно читая мне лекцию о необходимости заботы о своем здоровье, что выглядело для меня немного непонятно, учитывая те условия, в которых нам приходилось жить и воевать.

— Что такое сепсис? — вопрошал он и тут же отвечал на поставленный самому себе вопрос: — Сепсис — это патологический процесс генерализованного воспаления в ответ на попадание в организм инфекций разной природы. Вот ты думаешь: «Аа! Легкое ранение. Само заживет!», а бактерии и инфекция уже проникли в твой организм и распространились по нему, вследствие этого твоя защита, иммунитет, уже хер справляется. Ты вроде еще бегаешь и даже не подозреваешь о надвигающейся катастрофе, а бактерии уже пошли в мощный накат на твои позиции и кое-где уже прорвали их… — как реальному дурачку, стал объяснять мне Докток опасность моего положения. — Тем более тут. Силы организма итак в дефиците, а ты им дополнительную нагрузку создаешь.

— Понял, понял… — кивал я головой.

— Резкая слабость, головокружение, бессилие, отсутствие аппетита, тошнота, рвота, нарушения сна, головная боль, проблемы с памятью, тахикардия, пониженное артериальное давление, лихорадка, повышенная или пониженная температура тела, одышка, хрипы в легких есть? — глядя на меня, строго спросил Докток.

— Ой-ой-ой… Я таких слов-то даже не знаю.

— Короче! Неделю полечишься, и, если все хорошо, то вернешься.

— Как скажете, доктор, — бессильно кивнул я.

— А осколок где? Что-то я его не чувствую при пальпации…

— Так я его сразу вытащил. Кровищи было! — вспомнил я операцию, которую произвел сам себе. — Он торчал. Маленький такой. Я его раз — и выдернул! Сам все обработал и замотал.

— Ясно. Распиздяй! — поставил мне диагноз Докток. — Осколок удалил, а там внутри полно вторички. Антигенов. Вот у тебя все и загнило.

Меня и еще несколько трехсотых погрузили в дырчик и отвезли как белых людей к медикам в тыл. Поселили нас в «Хогвартсе», на нашей позиции в Клиновом, и оттуда я ежедневно, днем и вечером, ходил на процедуры на «Кедр». Мне ставили капельницы, обрабатывали рану и делали перевязки. Было не напряжно, но очень скучно. Помимо этого, у меня развилась фобия, и я постоянно боялся прилетов «Хаймерса» по этой школе. Спать было тревожно, ночами я тупил в потолок и прислушивался к звукам. Едва я закрывал глаза, как мне мерещились хохлы с хищными рожами, которые целились в школу и мечтали накрыть нас всем скопом.

— Ребята, можно мне уже назад на передок? — каждый день с надеждой спрашивал я, боясь новой бессонной ночи в школе.

— Пока рано, — отвечал мне местный доктор с большими волосатыми руками. — Пару дней — и поедешь. Странный ты, Фаберже. Многим за счастье тут поваляться, а ты на передок рвешься.

— Там спокойнее. И все понятно, — пытался объяснить я элементарные для меня вещи. — Я там все знаю и контролирую ситуацию. А тут у вас… Ничего непонятно.

Наконец, по прошествии трех дней, мне дали добро на возвращение. Я счастливый выбежал из медчасти и вместе с Обидой уехал в Зайцево.

Там я зашел к Гонгу отметиться и пробить свою дальнейшую судьбу.

— Что, куда хочешь? — склонив набок голову, глядел на меня с интересом Гонг.

— Обратно, к пацанам.

— Ну, иди-иди. Там трехэтажку как раз складывают.

— А чо такое? — заинтересовался я.

— Не чо, а что. У нас там теперь и «Корд» стоит, и снайпера наши работают, и гранатометчики. Поэтому и складывают.

— Это не страшно. Мы там нормально окопались. Такие блиндажи там построили шикарные: и печки, и нары — все есть. В доме еще и вниз окопались — бетон продолбили.

— Молодцы! Вы у меня лучшие, — тепло сказал Гонг.

— Пойду тогда?

— Давай, — улыбнулся мне Гонг своей хитроватой улыбкой. — Обида тебя подкинет. У нас теперь дорога до самой пятиэтажки пробита.

— О! Цивилизация!

— Да и к школе нет-нет за трехсотыми подскакивают, — подтвердил Обида. — Чуть продвинемся еще, я с пятерки в школу переберусь, чтобы эвакуации бегать было ближе. Подвал там хороший. Свой «Кедр» там сделаем. Чтоб все на уровне.

Мы вышли с ним на улицу, и я решил попробовать исполнить свою детскую мечту.

— Обида, а можно я не в машине поеду, а в кузове твоего Патриота? Всю жизнь мечтал, чтобы вот так, как в фильмах американских, ехать в кузове и стрелять!

— Давай, ковбой! Стреляй! — улыбнулся он. — Как раз к копачам надо заехать, которые окопы копают. Они спят там постоянно, бездари. Заодно и разбудишь их, — воодушевился он. — Только вверх стреляй, а то еще убьешь кого-то. Они итак там перепуганные.

Обида мне нравился. Он был настоящим бойцом и хозяйственным мужиком. Увидев мою форму и кроссовки, он тут же залез в кузов машины и выдал мне все, что было нужно.

— Ты что, дурак, что ли? Где ботинки?

— Я их не ношу. Они сколько весят? Они тяжелее меня!

— Зима на дворе. Надевай давай. Это турецкие — легкие и теплые.

Ботинки и правда были легкие, как пушинки, и очень теплые. Обида стоял и наблюдал, как я переоделся, и по его глазам было видно, что ему и правда было не наплевать на меня.

— А эти почему в старом? — кивнул я Обиде на пополнение, которое готовилось к переброске на передок.

— Бережливые, — ухмыльнулся Обида. — Им тут всем новую форму выдавали весенне-осеннюю: «мультикамки», курточки, ботинки теплые; никто ничего не надевает. Я их спрашиваю: «А вы почему в старой форме?» А они мне: «Для передка бережем!» Балбесы.

— Зеленые просто. Они все тут как под копирку. Чистые такие, прям вообще. Через недельку уже будут как мы, все грязнющие и порванные.

— Это точно, — кивнул Обида. — Бекешу только форму выдал, он радовался, шо пижон. Первый прилет, и он весь с ног до головы в грязи, как крот. Матерился на хохлов, я таких матов с рождения не слышал.

Я сел в кузов, и пока мы ехали, палил во все стороны из автомата и представлял, что я террорист из боевика. При этом я чувствовал детский восторг, сравнимый с переживаниями, которые у меня вызывали наши фанатские выезды, когда можно было орать и фанить на трибунах или драться толпа на толпу после матча.

Копачи, как и предполагал Обида, знатно пересрали и стали выходить по рации на Гонга.

— Гонг — Копачам?! Гонг — Копачам?! По нам ебулят! По нам ебулят!

— Прячьтесь, раз ебулят! — злился на них Гонг.

Я помог Обиде быстро разгрузить все, что он им привез, и мы рванули дальше. Доехав с ним до пятиэтажки, я выпулился из кузова, душевно попрощался с ним и побежал к своим на ДК. Это было мое первое возвращение из тыла после долгой отлучки на передке, и пока я бежал, тело и мозг вспомнили все навыки и повадки, которые были нужны здесь. Я всем своим нутром чувствовал, что здесь безопаснее, чем в Клиновом, что тут точно по нам не прилетит ничего крупнее сто двадцатой мины. Ощущение контроля над ситуацией вновь вернулось ко мне, и внутри стало легко и спокойно. «Здесь все зависит только от меня самого и случая… Но больше — от меня самого и моих инстинктов», — думал я, петляя между мусором и воронками от снарядов. Привычный шум войны — автоматная стрелкотня, звуки далеких и близких выходов и прилетов — успокаивающе действовали на психику. Я почувствовал, как адреналин вновь наполняет мое тело, смешанные чувства тревоги и бодрости давали мне ощущение легкого опьянения.

Не успел я разложить все и поздороваться с пацанами, как меня вызвал к себе Сапалер.

— Привет, Фаберже, — пожал он мне руку. — Тельник тут с тобой поговорить хочет, — он протянул мне рацию. — Говори, не бойся, она на запасном канале, не на общем.

— Фаберже, дружище! Привет! — услышал я знакомый голос. — Как ты?

— Нормально. Подлечили, братан. Только вот вернулся.

— Ну и отлично… Слушай, мы тут с Иваном договорились, он не против, чтобы ты ко мне перешел на школу.

— Блин, я как-то тут с Сапалером всю дорогу… — я посмотрел на Ивана. — Пацанов бросать… — замялся я.

— Ну, Серег, понимаешь, ты же мне близкий. Мне нужно, чтобы рядом были те, на кого я могу положиться. Я набираю свой состав, потому что сейчас самые жесткие бои начнутся за высотки, — стал прикатывать меня Тельник. — А мне сейчас молодняк напихают, с кем я воевать буду? А у вас там командиров своих полно.

— Ладно, если Сапалер не против, — посмотрел я на Ивана. — Давай к тебе.

— Вот и отлично! Отлежишься у меня пару дней, отдохнешь, — обрадовался Тельник. — Группу тебе соберем, командиром станешь.

— Хорошо. Как стемнеет, прибегу к тебе, братан, — уже веселее закончил я. — Вари чай давай.

Я отдал рацию Сапалеру, он молчал.

— Я пошел? — не понимая, что мне теперь делать, растерялся я.

— Да, собирайся. В принципе, можешь и сейчас до пятиэтажки добежать, а оттуда уже к ним на школу. Кросту привет. Я его пару дней назад только туда отправил.

— Спасибо, Иван, — пожал я ему руку. — Как-никак… тут все мое начиналось. И первый штурм этот, и второй.

— Увидимся, — кивнул мне Сапалер, и я пошел за своими вещами.