На следующее утро я встала так рано, что даже петухи, обычно будившие лес, еще спали мертвецким сном. Кралась по своему же терему на цыпочках, затаив дыхание. Бабуля на печи почивала, наверстывая упущенный за время заморских вояжей домашний сон, и во сне сурово хмурилась. Казалось, даже сквозь дремоту чуяла: внучка задумала недоброе.

Я наскоро умылась ледяной водой, чтобы прогнать остатки сна, заплела косу и, немного подумав, кинулась к постели. Там, в потайном сундуке, платье свадебное лежало, бусинами расшитое. Красивое – сил нет! Лебедяна всю зиму трудилась, все пальцы исколола. К нему кокошник справила да украшений побольше, чтоб богато смотрелось.

Все это добро я в мешок и сложила. Свадьба все-таки, пусть и такая поспешная. А потом пустилась бежать по заснеженной тропе к замку Кощея. Снег хрустел под валенками, а в голове стучала одна и та же дурацкая мысль: «Только бы бабуля не проснулась, только бы не проснулась… Леший бы ее подери, с ее-то режимом!»

В замке Кощея царила атмосфера, больше напоминающая подготовку к штурму крепости, чем к свадебному обряду. В главном зале, где обычно царили гробовая тишина и лежали стратегические запасы пыли, уже собралась вся наша компания заговорщиков.

Кощей, явно не выспавшийся, стоял у камина и смотрел на пламя с видом человека, который хочет кофе и смерти всех, кто посмеет с ним с утра заговорить. Рядом топтался Енисей в своем лучшем камзоле. Он неотрывно таскал соломенное чучело, которое сжимал под мышкой, словно то было сокровище несметное, а не охапка сена с пуговицами вместо глаз.

Аленка, завидев «свидетеля», сразу насупилась.

– Опять ты его приволок! – рявкнула она, сверкнув на королевича глазами, в которых читалось явное «сейчас порублю на котлеты!». – Я тебе вчера четко и ясно сказала: или оно, или я! Выбирай!

– Но, душенька, оно же такое безобидное! – взмолился Енисей, прижимая чучело к груди. – И оно так просилось! Хочет посмотреть на настоящую свадьбу! У него, знаешь ли, тоже чувства есть!

– А у меня чувство есть, что тебе на нем жениться следует. Будете жить-поживать, веники рожать!

Кощей, не отрывая мрачного взгляда от огня, лениво бросил через плечо своим бархатным басом, от которого по спине пробежали мурашки:

– Аленка, оставь. Не время для бытовых склок. Сегодня ведь не только наша с Чудищем свадьба. Сегодня срок. Иванушка твой обратно в человека превратится. Так что готовься к семейным разборкам посерьезнее.

Все взгляды как по команде устремились на Иванушку-козлика. Тот, ни о чем не подозревая, беззаботно жевал принесенный Енисеем венок из засушенных цветов и время от времени блеял что-то себе под нос.

Аленка побелела, как снег за окном, и ее рука сама собой потянулась к топору за поясом – на всякий, как она говорила, пожарный случай.

– Давайте уже начинать! – Королевич, радостный, что от Чуда-юда отстали, хлопнул в ладоши.

– Ой, погодите! – Я всплеснула руками. – Платье надеть надо!

Лихо, пока я раздевалась и отогревалась с мороза, перенесло и повесило мое свадебное платье в свободную комнату, там оно и висело в ожидании счастливого часа. И вот он настал. Сердце колотилось где-то в горле. Было и радостно, и тревожно. А вдруг не получится? А вдруг бабуля совсем осерчает? Или Морана еще чего придумает, чтобы за обман отомстить…

Я распахнула дверь шкафа и замерла, не в силах глазам своим поверить.

Платье по-прежнему висело на резной вешалке, но изменилось до неузнаваемости! Оно было все в дырах.

Длинные рваные дыры изуродовали тонкую ткань. Кружева висели неряшливыми клочьями. От подола кто-то оторвал целую полосу, а бусины рассыпались по дну.

В таком-то виде, остолбеневшей и белой – как снег за окном, и нашла меня Аленка. Она заглянула в комнату, и глаза ее сразу стали круглыми, будто два блюдечка.

– Вась! Да что случилось? – ахнула она, увидев платье. – Кто это над нарядом так поиздевался? Лебедяна как увидит, сразу и сляжет!

– Не знаю, Ален, – вздохнула я. – Может, Мораны происки? Или мыши в тереме давно завелись, а я в темноте да впопыхах не заметила?

– Жалко-то как…

– Жалко, – согласилась я. – Но что делать, придется так жениться. Мы все-таки лес спасаем. Не до нарядов уж. Идем, скоро бабушка проснется, меня хватится. Успеть надо.

Я понуро побрела следом за Аленкой обратно в зал. Первым неладное заметил королевич.

– Это и есть твой наряд свадебный, Василиса? Да у меня Чудо-юдо наряднее одето!

– Енисей, ты дурак? – воздела взгляд к потолку Аленка.

– Я средний, говорил же тебе! Дурак – младший. Почему ты все время путаешь?

– Я не дурак, – медленно произнес Кощей, – и вообще единственный ребенок в семье, но у меня тот же вопрос. Ты чего не нарядилась?

– Беда у нас! – вздохнула Аленка. – Свадебное платье в клочья изорвано!

Все замерли. Даже огонь в камине будто притих. Кощей посмотрел на Аленку, потом на меня, будто ждал, что мы рассмеемся и в шутку все обратим. А потом как рявкнул, аж пыль с полок посыпалась!

– Лихо! Опять горынычи по замку на самовыгуле шастают? Я же велел их в вольере держать, пока зубы чешутся!

Выползло Лихо из-под стола, дрожащее всей своей мохнатой тушкой.

– Хозяин, не серчай! Все горынычи и василиски на месте, кашу доедают, чешутся где положено! К платью и не подходили! Клянусь бабушкиным помелом!

– Ага, конечно! – фыркнула Аленка, уставившись на Енисея. – Значит, это твоя соломенная радость постаралась! Вечно она где-то шныряет!

– Напрасные наветы, душенька! – всплеснул руками королевич, прижимая чучело к груди. – Оно при мне неотлучно! Существо воспитанное!

– Воспитанное?! – взвизгнула Аленка. – Воспитанные существа ночами не бродят, девиц и козлов не пугают и личной жизни не препятствуют. А твое существо у меня уже в печенках сидит.

– Да ты ревнуешь! – вдруг осенило Енисея. – К Чуду-юду приревновала!

– Вот на нем и женись!

Как и повелось в нашем лесу, пока Аленка и Енисей Чудо-юдо делили, оно под шумок решило ситуацией воспользоваться. Из рук разъяренного королевича выскользнуло, соломенной головой вертя, огляделось, пуговицами-глазками блеснуло – и подкралось прямиком к жующему венок в уголке Иванушке. Подкралось и ка-а-к за бок укусит!

Козлик от неожиданности отпрянул, заблеял, уши прижал, венок изо рта выронил да икнул вдруг. Громко, Аленка аж кричать перестала. А Иванушка что-то пожевал, да и выплюнул крохотную белую бусинку, что еще утром подол моего свадебного наряда украшала.

Все взгляды – Кощея, Аленки, Енисея, Лихо – медленно переползли с бусинки на виноватую козлиную морду, а потом на меня.

– Иванушка… – удивленно сказала Аленка. – Ты, что ли, платье Васино испортил? Совсем умом тронулся, бедолага. Вот превратишься сегодня в человека – и помрешь от заворота кишок.

Иванушка испуганно заблеял. И даже жалко мне его стало: в козла превратили, три года травой кормили, теперь вот в человека пора превращаться – а его платье сожрать угораздило. Только зачем? Неужто подумал, что Аленка за Кощея собирается, в нашу ложь поверил?

Я окинула взглядом свой незадачливый наряд: валенки, тулуп, коса растрепанная после утренней суматохи, и не удержалась – горько всхлипнула. Ведь грезила же я о дне прекрасном, о платье белее зимнего снега, о торжестве… А выходило, как водится, балаган с козлом и чучелом. Один Кощей стоит в сапогах начищенных.

– Не плачь, Василиса, – решительно произнесла Аленка. – Слезами делу не поможешь. У тебя платья еще нарядные остались? Хоть какие!

– Только столичные, те, что с собой привезла, – отвечала я, смахивая предательскую слезу. – Я ведь по делу сюда прибыла, лес хранить, откуда быть праздничным нарядам?

– И то ладно! Сейчас принесу, я мигом!

Аленка стрелой вылетела из зала, а я повернулась ко всем спиной, стараясь унять постыдные слезы обиды.

И тут ко мне подошел Кощей.

– Бесишь ты меня, Чудище, – произнес он прямо над ухом.

– Потому что из-за платья реву?

– Потому что жалко тебя. Вечно с тобой напасти приключаются. То в лягушку обратишься, то в избушке в мир мертвых уедешь, то вот теперь козел платье сожрал. За что ты мне досталась, а?

– За то, что вредный такой. Вот в отместку и досталась, – буркнула я.

– По справедливости вышло, – с легкой усмешкой согласился он.

И вдруг обнял меня. Нежно, но крепко. И от этого простого жеста стало на душе так светло и спокойно, что хоть сейчас под венец ступай в валенках да тулупе. Я прижалась щекой к его камзолу и вздохнула. Но решила, что Аленку с платьем подожду.

– А когда Иванушка-то в человека обратно преобразится? Хочу у него допроситься, за каким лешим он мое платье съел. Может, мы о козлах чего не знаем?

– Вопрос резонный, – нахмурился Кощей. – Вообще-то уж пора бы, минут десять как. Колдовство срабатывает точно. Аленка, если мне память не изменяет, на рассвете тогда ко мне явилась. Вот на рассвете я копытце и заколдовал.

Все разом уставились на Иванушку. Но тот по-прежнему оставался козлом и лишь виновато похрустывал остатками венка.

– Может, его надо еще раз из копытца напоить? – предложил Енисей. – Для обратного эффекта.

Иванушка уши навострил, на королевича недобро глянул, да и сорвался с места, отчаянно блея. Пустился наутек и спрятался за перепуганным Лихом.

– Хозяин! – завопило Лихо, уворачиваясь от козлиных рогов. – Это ни в какие ворота не лезет! Я за вашими горынычами приглядываю, за булками ожившими хожу, а вы мне еще и козла на шею вешаете? Не вынесу! А ну как вы с Василисой Ильиничной детей народите – мне и за ними тоже приглядывать? Я ведь тоже живое, мне бы и отдохнуть когда!

И в этот самый миг, словно судьба решила: уж издеваться – так по-настоящему, из коридора донесся громогласный вопль:

– ДЕТИШЕК?! С ВАСИЛИСОЙ?!

Бабушка застыла на пороге. Взгляд, который она переводила от моего заплаканного лица к Кощею, который все еще держал меня за руку, метал молнии.

– Так-так-так… – зашипела она, и воздух в зале стал густым, как кисель. – Детишек, значит? С Василисой? А я-то думаю, чего это мой терем пустой, а соседский замок – полон народу! А это ты, Кощей, тут леший знает что устроил?! Книгу писать хочешь, говорил? А сам Аленке голову дурил, а теперь и до моей внучки добрался!

Достав хворостину, Баба-яга грозно двинулась на Кощея. Тот даже растерялся слегка и на шажок отступил. Достойно, надо сказать, я-то вообще чуть в обморок не грохнулась!

– Я тебе сейчас все ребра пересчитаю, сволочь бессмертная! Я тебе сейчас без иглы и яиц смерть организую!

Бабушка, не разбирая дороги, ринулась на Кощея с хворостиной. Тот, сообразив, что дело пахнет дракой, но все же старость уважая, отпрыгнул за массивное кресло – не бить же любимую бабулю не менее любимой невесты. А то и она добавит.

– Яга, угомонись! – рявкнул он, прячась от хлестких ударов прутика. – У Аленки королевич, никому я голову не дурил!

– Врешь, бессовестный! Всех ты их, бедных, заморочил!

– Баба-яга, нет! – пыталась крикнуть Аленка, но ее голос утонул в грохоте опрокидываемой мебели – Кощей решил перекрыть бабулино наступление столом.

– Бабушка, он правду говорит! – взмолилась я. – Мы тебе сейчас все объясним. Аленка выходит за Енисея, а я – за Кощея. Мы тебе неправду сказали, чтобы не волновать…

– И тебе, дуреха, сейчас по первое число всыплю! – Бабушка оставила Кощея, но повернулась ко мне.

Справа метнулось что-то темное и мохнатое. И Лихо вдруг передо мной встало и лапы когтистые вытянуло.

– Не позволю! Хозяйку обижать не позволю!

Бабушка замерла с занесенной хворостиной, ее гневный пыл на миг сменился изумлением. Она посмотрела на Лихо, потом на меня, потом снова на Лихо.

– Хозяйку? – переспросила она тихо. – Тебя? С чего это тебя Лихо хозяйкой величает, а?

– Да я же тебе говорю, бабушка! Все не так, как ты подумала. Никому Кощей голову не морочил. Я за него замуж с самого начала собиралась. Ты так приехала внезапно, вот мы и побоялись тебе говорить. Аленка за Енисея выходит, не я. Я за Кощея.

– Час от часу не легче! – Бабуля всплеснула руками. – Тебе-то это зачем? Василиса! Я тебя на хозяйстве для чего оставляла? За лесом следить! А ты что вытворила? Замуж собралась за Кощея! Что ж в нем хорошего-то? Как так вышло?

– Много хорошего, – призналась я. – Он меня из лягушки в человека обратно превратил, из Нави спас, лес наш от зимы спасает. Горынычей воспитывает. Кощей хороший, просто вредный.

– Вот именно! Для девиц юных, неиспорченных дюже как вредный!

– Чего это неиспорченных? – не удержался и фыркнул Кощей.

За что хворостиной еще раз получил. Несильно. Но заслуженно.

– Строго говоря, Яга, во всем этом бардаке виновата именно ты.

– Я?! – взревела бабуля, снова замахиваясь. – Я тебя, окаянного, в лес пустила! А ты внучке голову запудрил!

– Ну уж не пустила, а по справедливости разделила. А Лиса Патрикеевна – чья дочурка? – невозмутимо парировал Кощей.

Бабушка снова застыла.

– Лиса?.. А что, ты и Лису соблазнил?

– Было дело, – с легкой гадливой гримасой подтвердил Кощей. – Что, кстати, вызывает закономерный вопрос: зачем я по-прежнему с вашей семейкой связываюсь? Но это же она, дочурка твоя неполучившаяся, Василису в Навь в той избушке заточила. Мне пришлось ее оттуда выцарапывать. На свой страх и риск. Вот с тех пор мы и помолвлены.

Этого оказалось достаточно. Бабушка, не говоря ни слова, медленно опустилась прямо на пол как подкошенная. Наступила тишина, которую нарушил только радостный шелест Чуда-юда, нашедшего новую игрушку – бабушкин прутик, выпавший из ее ослабевших пальцев.

– Баба-яга! – кинулась к ней Аленка.

– Водички! – скомандовал Енисей, суетясь вокруг.

– Да угомонитесь вы, – лениво зевнул Кощей. – Переживет.

Опасность быть выпоротым миновала, жизнь возвращалась в привычное русло.

А я, Лихо и даже Иванушка-козлик столпились вокруг, и все разом начали наперебой рассказывать, сбивчиво и торопливо, как же все так вышло.

* * *

Рассказали мы бабушке всё. Всё как было, с самого начала. И про пирожки, и про чугунные яйца, и про Лису-предательницу, и про зелье правды, и про избушку, и про Навь, и про Калинов мост, и про клятву, что связала нас с Кощеем крепче любого свадебного обряда. Говорили наперебой, сбиваясь и перебивая друг друга. Аленка с Енисеем поддакивали, а Лихо чаек с баранками организовало и явно радовалось, что вокруг кричать перестали.

Баба-яга слушала, не перебивая. Лицо ее по мере нашего рассказа становилось все мрачнее, будто туча перед ливнем. Когда мы наконец замолчали, повисла тягостная пауза. Бабуля медленно и тяжело вздохнула, глядя на нас с видом глубокого, почти профессионального разочарования.

– Ну и дураки же вы все, – вынесла она окончательный вердикт. – Круглые. Безнадежные. Особенно ты, внучка. Премудрая. Нашла за кого замуж идти – бессмертного упыря с придурью. И ты хорош. Сидел бы себе да не высовывался.

– Знаешь, бабуль, – не выдержала я, – если бы вы с Баюном пакостей не делали в самом начале, чтобы меня с королевичем свести, я бы и знать не знала, что там за сосед у нас такой. Я ведь на него подумала.

– Столько нервов мне извела, – жалостливо вздохнул Кощей, – ни за что ни про что!

– Бабуль… – начала я, но она меня остановила.

– Молчи. Раз уж на то пошло, знайте: клятву, данную в Нави, можно разрушить. Непросто, не без последствий, но можно. Меня Морана не испугает. Не придется вам жениться, коли не хотите. Развяжу вас, и будьте счастливы по отдельности.

Сердце у меня упало куда-то в валенки. Я посмотрела на Кощея. Его лицо было каменным, но в глазах, прищуренных до двух черных щелочек, заплясали знакомые колючие чертики.

– Нет! – вырвалось у меня громче, чем следовало. – Я не хочу, чтобы клятву разрушали!

– И я, – неожиданно тихо, но очень четко произнес Кощей. – Не твое дело, Яга, кого я себе в жены выбираю. Даже если это Чудище, вечно влипающее в истории.

– А то ты один выбираешь! Имей совесть! – вспыхнула я, уже обращаясь к Кощею. – Я могла бы и получше найти!

– Ну так ищи! Никто не держит! Вон Чудо-юдо свободно. Хочешь, я тебя обратно в лягушку превращу? Будешь на сеновале квакать.

– Да заткнись ты, Кощеевич! – рявкнула Аленка, хлопнув ладонью по столу. – Васька, и ты тоже! Бабуля, они оба дураки, но дураки упрямые. Пусть женятся, а то они нам тут всю магию своими типичными отношениями испортят.

– Токсичными, – поправил ее Енисей.

– Молчи, арбузер! Любят они друг друга, Баб-яга, только вредничают. С первой встречи любят! Вы их сейчас разведете – они никому жить спокойно не дадут! Весь лес на уши поставят!

Бабушка смерила нас долгим испытующим взглядом. То на меня смотрела, в самую душу, то Кощея взглядом буравила.

– Ладно, – наконец с непередаваемой неохотой выдохнула она. – Женитесь. Раз уж Аленка говорит, что любовь у вас, да из лягушки ты Василису расколдовывал, так тому и быть. Но! Условие у меня одно. И оно не обсуждается.

Все замерли.

– Сказочный лес пополам поделен. На мою половину и Кощееву. Так вот. После свадьбы моей половиной, моим теремом и всеми моими угодьями будет управлять Василиса. Полноправная хозяйка. Чтобы, если ты, Кощей, вздумаешь мою девочку в чем-то ущемить или, не дай леший, развод вам светит – она без гроша в кармане не осталась. У нее будет свой дом. Понял?

Кощей скривился, будто укусил лимон.

– Подумаешь, сокровище. Пол-леса, населенного говорящими булками, блохастыми котами и плаксивыми русалками. Не претендую.

– Договорились, – выдохнула я с облегчением. Внутри все пело. И оттого, что свадьба состоится, и от бабушкиной пусть и суровой, но заботы.

– Ну, раз все выяснили, где гулять будем? – встрепенулся Енисей. – В столице? В королевском дворце? Я папеньку оповещу, он гостей созовет, фейерверки, турниры…

– Никаких столиц! – хором воскликнули я, Кощей и Баба-яга с Аленкой.

– Будем играть свадьбу здесь, – твердо сказала я, окидывая взглядом нашу пеструю, сумасбродную компанию. – В сказочном лесу. Чтобы все наши могли прийти. И мавки, и лешие, и Баюн, и даже Колобок, если пообещает не сбивать гостей с ног и колесо у входа оставит. В столицу им нельзя, там магии нет, а без них праздновать не хочу. И Лихо позовем. Оно заслужило.

В дверях затрепетал мохнатый слуга – растрогался.

Кощей хмыкнул, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение. Даже на его веку такая свадьба наверняка должна была стать первой. Вряд ли у них с Мораной такие празднества были.

– Как знаешь, Чудище. Только смотри, чтобы на торжестве не оказалось очередной скатерти-самобранки или, того хуже, твоей тетушки Лисы. Она, надеюсь, самовольно не явится?

– Не явится! – уверенно пообещала Аленка, подбрасывая топор.

* * *

Свадьбу решили играть все же сегодня, раз уж настроились. Лебедяна, правда, платье порывалась чинить, говорила, к закату управится. Но это теперь такой ерундой казалось, что я только отмахнулась. Аленка в моем шкафу дивное платье откопала: красное, с накрахмаленным воротничком. А как к любимому кокошнику подходило!

В тереме царил предпраздничный хаос, тот самый, без которого, кажется, не обходится ни одна настоящая сказка. Я стояла посреди светлицы, а бабушка, ворча и причитая, кружила возле меня, будто пчела вокруг особенно непослушного цветка.

– Ну повернись, Васька, дай на тебя поглядеть! – скомандовала она, отступая на шаг.

Я покорно повернулась. Платье для столицы было скромное, но для сказочного леса, прямо скажем, провокационное. Яркое, нарядное, выше колена. Лебедяна скрепя сердце признала, что оно «вполне сносно для такого спонтанного мероприятия, хоть и совсем не оставляет возможностей для эффектных жестов», что в переводе означало «тут и махнуть нечем, чтобы настоечку наколдовать». На голове красовался кокошник, подаренный бабушкой еще на совершеннолетие, а на ногах – изящные, но совершенно непрактичные для снежных сугробов туфельки.

– Тесновато тут, конечно, – вздохнула Лебедяна, расставляя на столе резные деревянные чаши. – Всех гостей не вместить. Придется часть пира на поляне устраивать. Мавкам там накрою, они холода не боятся.

– Пока Кощей артефакт Мораны не найдет и не уничтожит, о весне можно забыть, – вздохнула я, глядя в заиндевевшее окно. – Быстрее бы, а то лес ведь и так под угрозой.

Бабуля, поправляя складки на платье, прищурилась и посмотрела на меня пристально, своим бабушкиным взглядом, проницательным и мудрым.

– А ты-то его любишь, своего Кощея? – спросила она прямо, без обиняков. – Или праздника захотелось да перед подружками женихом похвастаться?

– Люблю, куда ж деваться. Его любить… это не как доброго и правильного королевича любить, бабушка. Любить хороших – это просто. А вот полюбить злодея, который однажды мир от нежити спас, а теперь свою злодейскую сущность из последних сил усмиряет, это сложнее. Но тем и интереснее. Кощей честный, а я честность больше всего люблю. И надежный он. Ругается, но лес спасает.

Баба-яга смотрела на меня, и постепенно ее суровый взгляд смягчился. В уголках глаз собрались лучики морщинок.

– Выросла ты, Василисушка, – прошептала она, и в голосе ее послышалась непривычная нежность. – Не в бабку, слава лешему, а в мать. Та тоже упрямая была, до последнего за правду свою стояла, за этого Премудрого наперекор мне вышла, до сих пор обиду, поди, таит. Ладно уж. Ты всегда умела в душах разбираться, потому я на тебя лес и оставила. Погуляю на вашей свадьбе, а потом поеду, детей своих навещу. Лису Патрикеевну повоспитываю хорошенько, а то совсем от рук отбилась, судя по твоим рассказам. Марью Моревну проведаю, матушку твою, гостинцев передам. А там, глядишь, и на пенсию, на теплые воды с чистой совестью.

Она потрепала меня по плечу, и я улыбнулась, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Как это – сказочный лес без Бабы-яги? Мы хоть и привыкли, а всегда знали, что бабушка нас не бросит, вернется. Той надеждой и жили. А теперь что, самостоятельными стать придется?

Чтобы скрыть накатившую тоску, я отвернулась к старому комоду, где лежала шкатулка с украшениями.

– Надо сережки подобрать, – пробормотала я, открывая крышку.

Внутри, на бархате, лежали изящные серьги с рубинами, почти под цвет платья. Я осторожно принялась их надевать, ловя свое отражение в потрескавшемся зеркале. И вдруг замерла.

Сквозь привычный утренний гул – ворчание бабушки, шуршание платья Лебедяны, завывание ветра за стеной – пробился новый, незнакомый звук.

Тихий, звонкий, настойчивый.

Кап-кап-кап.

Сердце у меня екнуло. Я бросилась к окну, распахнула ставню и высунулась наружу.

С крыши терема, с длинной сосульки, свисавшей прямо над крыльцом, падали тяжелые прозрачные капли. Они звенели, ударяясь о подтаявший край сугроба, оставляя в нем темные влажные воронки. А сквозь рваные облака пробивалось солнце – настоящее, весеннее, теплое. От которого слезились глаза и хотелось улыбаться без причины.

– Бабуля! Лебедяна! Смотрите! Капель! Солнце! – закричала я, забыв про прическу и наряд. – Весна! Весна пришла!

Я смеялась, подставив лицо под ласковые лучи, вдыхая свежий оттаявший воздух. Лебедяна ахнула и всплеснула руками, а бабушка, подойдя к окну, удовлетворенно хмыкнула.

– Ну, видать, твой-то работу сделал, – произнесла она. – Нашел, что Морана подкинула, и уничтожил. Ох, может, и права ты, Василисушка. Может, и правда надежный твой Кощей.

Весна расцветала на глазах. Веселые ручейки бежали мимо избушек, солнце приятно пригревало, даже мавки на поляне пустились в пляс! Клянусь, я видела зеленые росточки, пробивавшиеся сквозь похудевшие сугробы и тянущиеся к солнцу. Весна как будто наверстывала упущенное время, а зима позорно отступала.

Показался впереди Кощей. Я прямо в туфельках по мокрой дорожке к нему побежала и на шею кинулась.

– Спас! Спас наш лес! Весна пришла!

Кощей меня обнял, конечно, но принимать лавры спасителя не спешил.

– Чудище, а это не я. Сам не понял, что случилось. Может, Морана сама отступила? Одумалась?

В этом я сильно сомневалась. Но весна-то пришла! Весна-то наступила. Значит, Морана повержена. Так кто тогда лес спас, если не Кощей?

– А это что? – спросила Баба-яга, вышедшая следом за мной во двор.

Вдали виднелся дым, да такой черный, что страх брал за душу!

– Это же изба Аленкина! – воскликнула я и первая помчалась спасать подругу.

Но спасать ее не требовалось. Да и Иванушка был в порядке. Только Енисей, насупившись, на крылечке сидел. А во дворе горело Чудо-юдо. Черным пламенем горело, а дым высоко-высоко над лесом вздымался. И чем меньше оставалось от чучела, тем стремительнее наступала весна вокруг.

– Надоело оно мне! – пояснила Аленка, поймав наши удивленные взгляды. – Я так сказала: или я – или это чучело огородное.

– А он что?

Подруга расплылась в широкой улыбке.

– Меня выбрал.

– Но условие поставил, – влез Енисей. – Чтоб топор в спальню супружескую не брала, в сенях оставляла!

– Значит, вот что Морана заколдовала, – задумчиво произнес Кощей. – Чудо-юдо Енисеево. Впервые в истории одна женская ревность спасла мир от другой. Иронично.

– Погоди! – Я нахмурилась. – Чудо-юдо ведь раньше появилось, чем я к Моране в Навь попала. Как это так вышло?

– А вот так, Чудище. Его когда королевич нашел? Когда ты в лягуху обернулась. Учуяла Морана магию, на чувствах замешанную, вот и послала проверить, что за царевна там такая вокруг бывшего мужа крутится.

Так бы мы и стояли, пока Чудо-юдо в кучку пепла не превратилось, но на свадьбу вдруг явился неожиданный гость.

Сначала содрогнулась земля. Я от неожиданности за Кощея схватилась, только так и устояла. Потом послышался жуткий треск, с которым деревья ломались. А потом из самой чащи, шлепая прямо по лужам, выбежала избушка. Грязная, мокрая, вся в сухих еловых иголках.

Чуть поодаль остановилась, с лапы на лапу переступила да распахнула дверцу, в буквальном смысле выплюнув… змея.

Того самого змея, Мораниного прислужника. С блестящей шкурой и искрящимися глазами. Правда, в мире живых змей выглядел как самая простая змея, только цвета необычного, белоснежного, золотом отливающего.

– Ты чего явился? – поинтересовался Кощей. – Шпионить? Гадости делать? Так мы тебя сейчас вон, к Чуду-юду в костер определим.

– Или самогон начнем на тебе настаивать, – кивнула бабушка. – Я такое за тридевять земель видела. Змеевуха называется!

– Не надо меня в водку… Я это… жить хочу проситься. Выгнала меня Морана, уволила. Узнала, что я вам про лазейку рассказал, так осерчала, так кричала! Велела с глаз долой убираться и в Навь больше не сметь вползать. Мне теперь только сюда дорога… или в зоопарк человеческий. Пусти, хозяйка!

Баба-яга, к которой змей обращался, только плечами пожала.

– У нас здесь Василиса теперь хозяйка, ее и спрашивай.

Змей с надеждой повернулся ко мне.

А я вдруг Лису Патрикеевну вспомнила. Как поверила в ее раскаяние, как подарок ее приняла. Неужто второй раз на те же грабли наступлю? Кощей вот правильно все делает, он никому не верит. А я? Может, взрослеть пора, черстветь?

– Только попробуй зло какое-нибудь в нашем лесу сотворить! – предупредила я.

Легко любить кого-то хорошего и доброго – я сама так бабушке сказала. Вот и пусть меня Кощею любить будет просто. Пока останусь доброй, а там посмотрим, как личная жизнь сложится.

– Не подведу, хозяюшка! – благодарно склонил голову змей. – У вас, смотрю, празднество намечается. Я ведь блины умею делать – пальчики оближешь! Позволь отблагодарить за доброту, угостить твой пир блинами. Да с икоркой, со сметанкой, с лисичками!

– Без лисичек, пожалуйста, – возразил Кощей. – Лисами я сыт по горло. От икорки не откажусь. Но сначала – свадьба! Выдайте уже Чудище за меня, пока она в очередное приключение не сбежала!

Оставив Чудо-юдо печально догорать, дружной гурьбой мы пошли к поляне, где Лебедяна стол накрыла, а мавки вовсю разливали медовуху. А вскоре и блины подоспели.

Так и зародилась в сказочном лесу традиция с приходом весны блинами объедаться. Не таким уж и волшебным он был, этот лес, порой его обитатели вели себя как самые обычные люди.

Вот и жили мы, поживали, добро наживали, волшебство хранили и друг над другом подшучивали, в любви да согласии. Тут и сказке конец, а кто читал – молодец.