Версии бегства в Варенн и дела об ожерелье, двух самых романизированных эпизодов начального периода Французской революции, пунктиром набросанные в этой книге, – только версии. Дело могло обстоять так, а могло иначе. С уверенностью можно сказать одно: и в том и в другом случае события не могли развиваться так, как это изложено в учебниках.
Попробуем в самых общих чертах реконструировать события, относящиеся к неудачной попытке бегства королевской семьи из Парижа (свой взгляд на внутреннюю механику аферы с ожерельем мы изложили выше).
Итак, наша версия. Конспективно.
1. Бегство в Варенн – это, как и скандал с бриллиантовым ожерельем, прежде всего сложная политическая интрига, в которой столкнулись самые различные интересы: короля и его братьев, Марии-Антуанетты и Лафайета, Бретейля и Калонна, Бурбонов и Орлеанов, «конституционалистов» и «бешеных» в Учредительном собрании. В силу логики этих множественных противоборств весной – летом 1791 г. французская монархия оказалась на распутье. В июле предстояло принятие Конституции, кардинально ограничивавшей прерогативы короля. Сам Людовик XVI был готов к компромиссам. Королева, значительная часть дворянства и духовенства – нет. Наиболее непримиримую позицию заняли братья короля, причем не только находившийся за границей импульсивный Артуа, но и остававшийся в Париже Прованс, связывавший последний шанс на спасение династии с отстранением от власти слабохарактерного Людовика X VI и собственным воцарением. Подобные идеи, лежавшие еще в основе заговора Фавраса, раскрытого в конце 1789 г., обсуждались доверенными лицами Прованса с Мирабо.
2. Реализации планов внутридинастического переворота, первые наметки которых относятся еще ко второй половине 1780-х гг., препятствовала Мария-Антуанетта. После шокового для нее результата процесса по делу об ожерелье королева переходит к проведению самостоятельной, не обязательно согласованной с супругом политики, «Секрета королевы», в которой инстинкт самосохранения соединяется с взаимно противоречивыми целями спасения и французской монархии, и австро-французского союза. В роли основного исполнителя этой политики выступил бывший агент «Секрета короля», посол в Вене, а затем министр королевского двора Бретейль. Двойственность взятой им на себя миссии в значительной мере сгубила все дело.
3. Скоропостижная смерть Мирабо в начале апреля 1791 г. подвела черту под планами плавной трансформации французской монархии в конституционную в той же мере, как смерть Морепа – под усилиями рефомировать ее финансовую систему. Лафайет, лишенный гениальной беспринципности Мирабо, не подходил для роли «великого примирителя». Конфронтация между королем и радикальным крылом Учредительного собрания становилась неизбежной. В этих условиях и для монархической эмиграции во главе с Артуа и принцами крови, и для Прованса, и для Марии-Антуанетты, хотя и по разным причинам, единственным способом сохранения собственных привилегий стало предотвращение принятия королем Конституции. Отсюда – появление ко времени мантуанской подделки двух взаимоисключающих по средствам исполнения планов. Для Артуа, Калонна и негласно дирижировавшего ими Прованса внешняя интервенция приобретала приоритет, прежде всего как средство дискредитации Людовика XVI. Для королевы, напротив, становилось безальтернативным сохранение в собственных руках дела освобождения всей семьи.
4. Не будет, наверное, большой натяжкой предположить, что Лафайет, пытавшийся предотвратить дальнейшую радикализацию революции и никогда не отказывавшийся от планов примирить короля с народом, был заинтересован в том, чтобы оградить его в этот решающий момент от посторонних влияний. Побег королевы, возможно даже с детьми, но без короля, мог казаться ему меньшим злом по сравнению с возможным отказом короля по наущению «австриячки» от утверждения Конституции.
5. Успех ночного выхода королевского семейства из Тюильри в условиях, когда день и маршрут побега были известны людям Лафайета, становился возможным только при условии, что сам он не просто, подобно Пилату, умоет руки, но и прикроет глаза. «Нечаянный» проезд кареты Лафайета мимо выставленного будто напоказ фиакра Ферзена с мадам Турзель и спрятанным под ее юбкой дофином показывают, на наш взгляд, что он так и сделал. Однако присоединение к беглецам короля, вышедшего другим маршрутом, явилось для командующего Национальной гвардией, судя по всему, полной неожиданностью. Договоренность могла существовать только относительно королевы с детьми, но не самого монарха.
6. Мы полагаем, что до последнего момента, вплоть ло выхода Людовика XVI из дворца, существовало два сценария побега, причем до конца было неясно, по какому из них пойдут события. Основным, разумеется, был «план Буйе», предусматривавший бегство всего королевского семейства в Монмеди. Второй, «план-прикрытие», согласно которому по паспорту баронессы Корф должна была бежать только королева с детьми, похоже, был разработан Ферзеном и Марией-Антуанеттой для того, чтобы заручиться поддержкой Лафайета при выходе из Тюильри. Кстати, он выглядел гораздо более реальным, чем первый. Рассчитывать на то, что Людовик XVI, этот большой ребенок, сам переоденется, проскользнет мимо охраны и найдет ожидавшую его карету, можно было, только твердо веря в чудеса. Как это чудо все-таки случилось, кто вывел короля из Тюильри, вряд ли когда-нибудь станет известно. Во всяком случае, для Ферзена, человека рационального, известие о побеге короля, судя по всему, стало полной неожиданностью, о чем свидетельствуют, на наш взгляд, и его метания по городу, и прощание в Бонди с «мадам Корф». Достоверно установлено и то, что о распределении ролей «по факту» (Мария-Антуанетта – гувернантка мадам Роше) беглецы договорились только после того, как карета миновала Бонди.
7. Есть, однако, и еще одно доказательство того, что побег королевской семьи пошел по сценарию, не известному ни Ферзену, ни Лафайету. Оно связано со странным поведением офицеров, которые должны были дождаться в Понт-де-Соммевеле королевского экипажа, а затем сопровождать короля по пути следования. Объяснить поспешную отлучку Шуазеля, Гогела, да и нерасторопность самого Буйе можно, на наш взгляд, только одним. Шуазелю, а возможно и Гогела (оба «американцы»), побывавшим в Париже накануне побега, каким-то образом стало известно, что готовится тайный побег не короля, а королевы (и к тому же в сопровождении иностранца Ферзена и парикмахера Леонара). Мы видели, к примеру, что, давая в день побега показания депутатам Учредительного собрания, Гувион утверждал, что он располагал сведениями о подготовке побега только королевы. Конечно, для Буйе и его людей это кардинально меняло контекст всего дела: они просто не знали, кому верить. Шуазель и его товарищи готовы были рисковать жизнью ради спасения монархии и короля, но не ради участия в неясном им по целям предприятии, которое выглядело как опасная авантюра, причем не факт, что санкционированная королем.
Судя по всему, организаторы побега перехитрили самих себя. Отсюда – странности и зигзаги Варенна.
Еще раз успокоим читателя: изложенная нами версия драмы в Варенне – не более чем попытка привести в соответствие известные на сегодняшний день факты. Вполне возможно, что мы ошибаемся.
Хотя, может быть, дело все же в другом.
На сломе эпох человечеством, представленным наиболее пытливой его частью – историками и архивистами, овладевает непреодолимая потребность пристальнее вглядеться в собственную и чужую истории. Разумеется, для того, чтобы попытаться разглядеть в ней, как в зеркале, отражение собственной судьбы. В приоткрывшиеся тяжелые двери архивохранилищ устремляются, к примеру, российский дипломат Дубровский, вывезший в 1789 г. в Петербург архив разрушенной Бастилии. В 1917–1918 гг. тем же путем следуют матрос Маркин с наркомом Троцким, опубликовавшие в 1917–1918 гг. широко известные затем тайные международные договоры царизма. И наконец, в наши дни отряхиванием пыли с партийных архивов занималась группа энтузиастов, всерьез утверждавшая, что поскольку, мол, «все позитивное» из советской истории уже опубликовано, то сосредоточиться надо бы на поиске негатива.
Проходит, однако, некоторое время. Двери архивов призакрываются, так же естественно, как в свое время приоткрывались, возвращаясь в свое первородное состояние, а добросовестные исследователи (их, разумеется, большинство) приходят к поразительному в своей неординарности выводу. Чем больше оказывается в их распоряжении документов, тем труднее становится поиск истины или того, что принято ею называть[474].
Этот феномен, который можно назвать архивной «фата-морганой», подчеркивает, как важно если не понять, то договориться о том, что же мы, собственно, хотим узнать о событиях двухвековой давности? Ответ, может быть, спорный, но выстраданный: постижение темных смыслов истории возможно только при осмыслении долговременных тенденций исторического процесса, выявлении их главного алгоритма. Детали – привилегия романистов. Исходя из этого, представлялось принципиально важным посмотреть на драму французской монархии в более широком контексте – контексте европейской политики. Многие остающиеся непроясненными обстоятельства – и Варенна, и скандала с ожерельем королевы – выглядят иначе на фоне напряженнейшей, многоплановой борьбы, развернувшейся на континенте вокруг франко-австрийского союза.
Бурбонов сгубила, конечно, не столько дружба с Габсбургами, сколько ставший ее следствием развал Вестфальской системы, обеспечивавший с середины XVII века поддержание балансов в европейской политике. «Ниспровержение альянсов» 1756 г. подвело черту под бывшей со времен Короля-Солнца ролью Франции как гаранта континентальной стабильности. В той же мере, как 200 лет спустя Хельсинкский Заключительный акт – Вестфальский мир нашего времени – поставил точку в истории Советского Союза. Утрата геополитических функций, потеря государством смысла существования способствовали деформации и всего остального, включая общественную мораль.
Вывод неординарный, но напрашивающийся. Зеркало истории имеет смысл регулярно, хотя бы раз в 200 лет, протирать, очищая его от налипшей на него политкорректности. Общепринятые, хотя и сомнительные, как выстрел «Авроры», трактовки Варенна и аферы с ожерельем сформировали политический контекст великой переломной эпохи, стали ее мифами и символами. В этом и только в этом их функциональная нагрузка. С немалыми усилиями их удалось вписать в логику исторического процесса. Но не здравого смысла. Кардинал, второе лицо в церковной иерархии Франции, не мог быть арестован в Версале при огромном стечении народа и в полном облачении по смехотворному обвинению в соучастии – совместно с авантюристкой королевских кровей и Калиостро – в краже бриллиантового ожерелья. Это сюжет из пьес Мольера или Бомарше, но не из реальной жизни, в которой такой шаг непременно должен иметь более глубокую и острую подоплеку.
Король, до этого лишь однажды совершивший путешествие по родной стране, не мог задумать, разработать и совершить дерзкий побег из обложенного охраной, кишащего шпионами дворца в центре революционного Парижа – к тому же в условиях, когда его тюремщикам были известны время побега и маршрут выхода из Тюильри членов королевского семейства. Ни один здравомыслящий человек – а побег готовили, несомненно, люди, не утратившие связи с реальностью, – не будет рисковать жизнью своего монарха в таких обстоятельствах. Предельно ясно, что в реальной жизни рассчитывать, что королю, королеве, детям с гувернанткой удастся выйти из дворца, возможно только в случае, если их выпустят те, в чьей власти было это сделать. Их можно попытаться обмануть, но уехать, как выяснилось, получится не дальше Варенна.
Вот главное. Политическая интрига – орудие революции и последний ресурс контрреволюции. И в политике, и на поле боя защитники отживших систем проигрывают по определению. Сторонники же нового вилами и батогами останавливают под Вальми лучшую армию Европы, а в заштатном городке Варенн разворачивают вспять ход истории.
И последнее. Если изложенные нами соображения о роли политической интриги в гибели Старого порядка обоснованы или просто близки к действительности, то возникает резонный вопрос: почему ни один из участников событий не сказал ни слова за истекшие два века, скажем, о возможном сговоре Марии-Антуанетты и Ферзена с Лафайетом накануне побега из Тюильри?
Думаем, что свою роль сыграло, прежде всего, понятное нежелание бросить тень на память короля и репутацию королевы, мужественно взошедших в свой час на эшафот. Кроме того, и у монархистов, и у республиканцев были, как считал старый иезуит Жоржель, и другие основания не спешить с раскрытием всей совокупности обстоятельств гибели монархии во Франции.
Исторические загадки такого уровня могут служить лишь поводом для размышлений и сравнений, иногда продуктивных, но всегда – увлекательных. Относиться к ним как к предмету исторического исследования не стоит.
Или пока не стоит.