— СНИМИТЕ ЕЁ! — отчаянно орал Йоар.

Али плыла рядом и задумчиво смотрела — сначала на цепь, потом на Йоара. Потом спросила: «Как ты вообще умудрился туда попасть? Какой маленький у тебя размер ноги?»

Тед сидел на ступеньках, держа Йоара, и задыхаясь произнёс: «Нога вошла, а выйти не может? Ты как тампон!»

Йоар просто схватил его за рубашку и попытался задушить.

— СНИМИТЕ ЕЁ!

Али плыла рядом с ним — выражение максимального сочувствия — и очень-очень серьёзно произнесла: «Конечно. У тебя есть монетка?»

Этот смех? Цунами.

В конце концов они освободили друга. Йоар был так рад, что даже не разозлился. Тот день? Совершенный. Больше не нужно никаких моментов. Они лежали на пирсе и сохли на солнце, а когда шли домой вечером — с крошками от булочек вокруг рта и со смехом в животе — всё было ещё возможно, все были ещё живы.

— Завтра! — кричали они друг другу, расходясь на перекрёстке.

Больше всего Тед помнит звук, когда пришёл домой и открыл входную дверь. Маленький скрип. Сдержанное всхлипывание. Сначала он не понял, что это. Потом вгляделся в полумрак гостиной и увидел силуэт старшего брата, сидящего на стуле у старого пианино. Тед не мог вспомнить, чтобы кто-то в семье садился туда за несколько лет. Брат ничего не играл — просто смотрел на клавиши. На крышке пианино стояли пустые пивные банки. Он ничего не сказал. Не нужно было. Тед сразу понял: отец умер.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

— Ты в порядке?

Тед просыпается — ничего не видит. Моргает на потолочные лампы вагона. Щёки холодные. Самым страшным в смерти отца тем летом, когда ему было четырнадцать, был не сам grief, а злость. Он думал об этом так много раз во взрослой жизни: это ложь, что люди боятся одиночества. Мы боимся быть брошенными. Одиночество можно выбрать. Быть оставленным — нельзя. Иногда ему кажется, что человечество придумало Бога — чтобы было на кого злиться. Потому что нельзя злиться на умершего отца. Ни капли. Тед сильнее всего злился на Бога за то, что ему не дали больше воспоминаний. Всё, что он помнил из голоса отца: «Спокойной ночи, призраки». Мужчина, тихо обходящий дом по ночам, когда Тед был совсем маленьким, — гасивший свет и посылавший шёпотом улыбку в каждую комнату: «Спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи». Это прекратилось, когда он заболел. У Теда нет никаких образов отца как живого человека после этого — только кто-то, лежащий в постели и умирающий. Рак растянулся на всё детство Теда. И всё же самое поразительное в потере родителя — даже не нужно скучать по нему, чтобы чувствовать эту потерю. Основная функция родителя — просто существовать. Быть там, как балласт в лодке. Иначе ребёнок перевернётся.

— Ты в порядке? — снова мягко спрашивает голос.

Это контролёр — склонился над сиденьем. Тед конфузится и вытирает глаза и лицо ладонями, прячась за ними чуть дольше, чем нужно, — будто играет в прятки.

— Да... да... извините, извините.

Контролёр неловко улыбается.

— Это я должен извиняться. Я обещал ей, что дам вам поспать, но... вы, кажется, плакали.

— Это аллергия, — врёт Тед за ладонями.

— А, — говорит контролёр. — Хотите, я узнаю, есть ли у кого-нибудь в поезде лекарство?

— Нет! Нет! Всё хорошо, правда, — умоляет Тед.

Контролёр снова улыбается и мимолётно касается плеча Теда. Тед не ненавидит этого. Это довольно важно.

— Скажите, если что-нибудь нужно. Поезд снова встал из-за технических проблем, так что мы здесь ещё на какое-то время, — говорит он.

Тед молча кивает и думает, что у контролёра красивые руки — под старыми татуировками и первыми морщинами средних лет. Маленькие карты жизни. На другой стороне прохода малышка чихает, потом смеётся — изумлённая собственными телесными функциями. Контролёр оборачивается и тоже смеётся. И только тогда Тед смотрит вокруг и понимает: Луизы нет. На её сиденье — рисунок. Это художник — молодой, ещё не больной. Невероятно, что она смогла его вообразить именно таким. В нижнем углу — черепа. И надпись: «Для Теда. Надеюсь, птицы поют для тебя». Бумага шуршит, когда его пальцы начинают дрожать. Он встаёт — в багажной полке пусто. Коробка с картиной, коробка с прахом и чемодан Теда по-прежнему на полу. Но рюкзак Луизы исчез.

— Где... где...— начинает он — всё ещё растерянный, полусонный — и вдруг выпаливает контролёру: — Подождите! Что вы имели в виду, когда сказали, что обещали ей дать мне поспать?

Контролёр беззаботно смотрит через плечо.

— Ваша подруга? Она выходила на этой станции. Я спросил, хочет ли она попрощаться с вами, — но она сказала, лучше, чтобы вы поспали.

— О чём вы? Выходила? Вышла из поезда? Почему она вышла из поезда?! — бормочет Тед — с внезапной паникой в груди, как пивные банки на пианино.

Контролёр смотрит на него примерно так, как смотрели бы, если бы Тед спросил, как работает гравитация.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Что же говорила Луиза в поезде? Что иногда не хочется слышать конец истории — потому что когда узнаёшь, кто выживает, понимаешь: все остальные персонажи могли умереть.

Всю жизнь Тед боялся мужчин. В детстве старший брат — на шесть лет старше — колотил его, будто это была игра. Даже то, что Тед съёживался, а не давал сдачи, злило его. «Дерись! Трус! ДЕРИСЬ!» — ревел брат. Когда Тед по-прежнему не дрался, бил ещё сильнее. Однажды столкнул с лестницы в подвал — Тед ударился головой и потерял сознание. В больнице маме пришлось врать, что он поскользнулся. Врач подозрительно смотрел на синяки, но Тед соврал так убедительно, что и сам почти поверил. С тех пор он снимал носки каждый раз, когда спускался и поднимался по лестнице в подвал, — чтобы не поскользнуться снова.

Некоторые дети рождаются счастливчиками — они задают вопросы вроде: «Какое самое опасное животное в мире?» Тед никогда не задавал таких вопросов. Он с детства знал ответ. Однажды, когда ему было лет восемь или девять, мама была в больнице с отцом. Брат стащил папино пиво и сидел на кухне с одноклассниками. Когда они напились, позвали Теда и заставили прийти. Сначала просто тыкали в предметы и спрашивали, как называются, — смеялись над акцентом. Брат, у которого был такой же акцент, их не поощрял — но и не останавливал. Тед попытался уйти в комнату, но самый пьяный из гостей, которого все звали «Бык» по очевидным причинам, загородил выход.

— Тебе нравятся девочки? — с ухмылкой спросил Бык, и Тед был достаточно умён, чтобы кивнуть. — Правда? Ты любишь... или ты маленький пидор? — оскалился Бык, ухмылка исчезла.

— Заткнись! Мой брат не пидор! — пьяно бросил брат с другого конца стола. Звучало почти как защита — но на самом деле он защищал только себя. В их среде быть тем, в чём обвиняли Теда, было таким серьёзным преступлением, что ставило под угрозу честь всей семьи.

— Может, ты тоже пидор? Братья-пидоры? — ухмыльнулся Бык, встав и раскинув руки так, что его тело выглядело, как будто грузовик, врезавшись в него, скорее сам бы пострадал.

Но брат Теда упрямо ответил:

— Ты очень много говоришь о пидорах. Думаешь о них, когда дрочишь?

Взрыв насилия был мгновенным. Бык в долю секунды перелетел через стол, чтобы схватить брата за лицо, — но не успел. Потому что внутри Теда что-то вспыхнуло. Он схватил полную банку пива со стола и швырнул изо всех сил.

— НЕ ТРОГАЙ МОЕГО БРАТА!

Банка попала Быку в бровь. Пятнадцатилетний здоровяк заорал так, что было слышно, наверное, по всему кварталу. Тед дрожал от сдержанных рыданий ещё до удара. Мог убежать — но смысла не было. Кулак Быка был как кувалда, когда опустился на его грудь. Тед лежал на полу, не в силах дышать. Бык стоял над ним и бил по спине — как по куску мяса. Те, кого никогда не били, не понимают безрассудства, которого требует избиение, чего должно недоставать человеку, который так делает, — и что происходит внутри того, кого бьют.

Счастливые дети часто спрашивают, какое самое опасное животное в мире. Все остальные дети уже знают ответ. Это не лев, не бегемот, не змея, не паук и не акула. Самое опасное существо на планете — это всегда был и остаётся молодой мужчина. И самое страшное в молодом мужчине? Что ещё совсем недавно он был просто мальчиком. Никого не предупреждают, когда он им перестаёт быть.

Как Теду удалось уйти от Быка и добраться до своей комнаты — он не помнит. Просто лежал там под синяками, дрожа, как в лихорадке. Глубокой ночью, до прихода родителей, дверь открылась. Вошёл брат с поджаренными бутербродами. Тед ел молча. Брат нервно спросил: «Ты ведь не расскажешь? Про пиво?» Ни о чём остальном он не беспокоился.

Вскоре Тед услышал, как мама разговаривала по телефону с подругой. Она зашла в комнату брата без стука и застала его за просмотром порно. Вздохнула в трубку: «Ну, это же естественно? Это то, чем мальчики в его возрасте и ДОЛЖНЫ заниматься? Драться и смотреть порно — это же мужчины. Иначе я бы, наверное, беспокоилась, что он... ну, понимаешь...»

Тед боялся всю жизнь.

Сейчас он слышит удары по телу — на тротуаре у машины под вокзалом. Но больше их не чувствует. Может, мозг защищает его, блокируя болевые сигналы — как тогда, когда Бык избивал его на кухне, и как когда его ударили ножом в классе много лет спустя. Достаточно адреналина становится изоляцией. Мир останавливается — как когда перестаёшь сопротивляться воде и просто позволяешь себе тонуть.

Но потом он слышит крик — далеко за звоном в ушах. Сначала думает, что это его собственный, — но звук другой. Тело оседает, когда удары прекращаются. Он падает на спину, моргает на единственный фонарь поблизости. Потом снова слышит крик — один из мужчин. Как животное, попавшее в капкан. Нет, понимает Тед вдруг — это даже не крик боли. Это крик шока. Как у животного, встретившего более опасное животное.

Луиза может быть одна, когда выбегает из темноты, — но она как Йоар: дерётся как целая банда. В руке у неё металлическая труба — потом она даже не вспомнит, где взяла её. Только что схватила из чистого инстинкта.

Со временем она будет ненавидеть себя за это — за то, насколько всё это ей естественно. Насколько естественно это насилие. Чего должно ей недоставать внутри. Большинство людей никогда не узнают, на что они в самом деле способны, — она не забудет никогда. Она замахивается трубой и слышит, как ломается рука первого мужчины. Бьёт второго изо всех сил по голеням — он с криком падает. Потом Тед слышит только грохот металла об асфальт — и крик Луизы:

— БЕГИ!

И они бегут. Тед шатается, она тащит его. Наверх по ступенькам, через турникет, на платформу. Они добираются туда как раз вовремя, чтобы увидеть огни хвостового вагона — поезд гремит по рельсам и исчезает в ночи.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Не понимаешь, насколько громко стучит сердце, — пока не пробежишь всю длину перрона и не останешься стоять в облаке тишины, которое поезд выплёвывает, уходя.

— СТОЙ! — отчаянно кричит Тед огням, — но это примерно так же эффективно, как бросать в кита зефиром и ожидать, что тот изменит курс.

Никто на борту его не слышит. Поезду всё равно — вот так и рушится весь мир. Вместе с ним уходит всемирно известная картина и прах человека, который её написал.

Тед делает круг от злости.

— Зачем ты выходила с поезда? — огрызается он — с разбитой губой и кровью, капающей из носа.

— А ты зачем? — немедленно парирует Луиза. Когда она хватается за лямки рюкзака, он видит, как побиты костяшки её пальцев.

— Я беспокоился о тебе, — признаётся он.

— Да, вау, я — именно тот человек, о котором тебе стоило беспокоиться, — фыркает она с диким жестом в сторону его лица.

Грудь Теда громыхает от усталости. Кричать на кого-то другого требует много сил, когда злишься на себя.

— Почему... почему ты вышла с поезда? — повторяет он.

Она прыгает от злости.

— Потому что я... я не могу нести ответственность за такую ценную картину! Почему ты не понимаешь? Почему ТЫ просто не оставил её себе?

Тед вздыхает — и разбрызгивает ещё кровь. Всё тело болит, когда говорит:

— Потому что он отдал её тебе!

— Почему ты такой чёртов УПРЯМЫЙ? — хочет она знать.

— Я упрямый? Это ты...— начинает кричать Тед, но умолкает, увидев, как всё её лицо скукоживается.

— Такие вещи... они просто не случаются с людьми вроде меня, понимаешь? — рыдает она, злясь. — Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. А это всегда опасно. Я просто... я просто пытаюсь выжить в этом чёртовом мире...

Тогда Тед тоже начинает прыгать от злости — что невыносимо больно, хотя прыжки у него совсем невысокие.

— Я тоже просто пытаюсь выжить! — кричит он, потом тихо добавляет: — Ай...

Её щёки мокрые.

— Ты не понимаешь.

Его тоже.

— Чего именно я не понимаю?

— ЧТО МУЖЧИНАМ НЕЛЬЗЯ ДОВЕРЯТЬ! — кричит она.

— ТЫ ДУМАЕШЬ, Я ЭТОГО НЕ ЗНАЮ? — кричит он в ответ.

Они смотрят друг на друга в яростном отчаянии. Потом Луиза смотрит вдоль путей и моргает — полная сожаления.

— Я не хотела, чтобы ты потерял картину, — шепчет она.

— Я знаю, — шепчет он.

Вот они и стоят на перроне — двое сломанных кукол, лица в слезах. Ладно, Луиза готова это признать: идея, может, была не совсем гениальной. Но всё шло хорошо — до тех пор, пока она не услышала, как поезд уходит со станции. Она вышла, пробежала через турникет и вниз по ступенькам, прошмыгнула мимо мужчин у машины и ушла по дороге в темноту. Но там остановилась — всего на несколько минут. Послушать, как поезд уйдёт. Это было глупо — но быть глупой это по-человечески. А сегодня она была особенно по-человечески. Ей нужно было потерять надежду. Услышать, как поезд уходит, — чтобы знать: слишком поздно передумывать. Потому что она никогда никого не бросала. И не знает, умеет ли. Но быть брошенной? В этом она мирового класса.

Но она не услышала звука поезда. Вместо этого услышала, как Тед кричит её имя, потом услышала, как он зовёт на помощь, — и вот они стоят на краю перрона, а расстояние между ними и картиной растёт со скоростью больше ста шестидесяти километров в час. Так что нет, это был не идеальный чёртов план. Совсем не идеальный.