Мальчик не ответил. Но нарисовал на стене окно, а в окне — ребёнка с кистью: казалось, что тот рисует с другой стороны стены. Как будто уборщик и мальчик находились внутри картины ребёнка. Как будто они и были искусством. Тогда уборщик посмотрел мальчику прямо в глаза — и тот никогда этого не забудет: что взгляд может так ощущаться.

— Вот, — сказал уборщик, протягивая листок бумаги. На нём было написано «Кристиан» — с черепами над обеими «и» — и номер телефона.

Уборщик взглянул на фонарь, который только что зажёгся. Из носа снова пошла кровь.

— Ты в порядке? — тревожно спросил мальчик.

— Да-да, просто кровь из носа. Это номер мамы. У меня сейчас нет телефона, но если тебе когда-нибудь понадобится помощь — позвони ей. Она лучшая. Я расскажу ей о тебе!

Мальчик прижал листок к груди. На прощание крикнул:

— Завтра?

— Да! До завтра, ещё порисуем! — ухмыльнулся уборщик, и прямо перед тем, как исчезнуть в темноте, обернулся и крикнул: — Не причиняй себе вреда!

Первый раз художник увидел маму уборщика у церкви. И тогда пожелал ей всего искусства в мире — потому что никогда не видел более осиротевшего человека.

— Сохрани эту работу, пожалуйста, Кристиан. Директор дал её тебе только потому, что мы старые друзья, — говорила ему мама, когда он получил место уборщика.

Потом вздохнула — что она сама себе рассказывает? Он никогда не покрасит стену в белый, её мальчик.

Кристиан не сказал ей спасибо. Не сказал, что любит. Конечно, он был слишком умным для этого. Вместо этого ухмыльнулся и сказал: «Ты случаешься со мной, мама. Ты моё искусство».

Как она могла злиться на него после этого? Она была беременна Кристианом, когда бежала от войны. Он был невероятным уже с самого начала. Когда он был маленьким, другие дети дразнили его в школе — «беженец». Но когда он не знал, где ему место, она говорила правду: искусство — его родина. Её тоже. Так они и выживали в реальности.

Каждый раз, когда они ссорились, мать вспоминала Фрэнсис Харпер, говорившую, что «каждая мать должна быть настоящим художником». Когда Кристиан стоял перед картиной, она всегда хотела знать, что он думает. Когда он раздражался, она цитировала Марселя Дюшана: «Произведение искусства завершает зритель». Когда сын думал, что ей стыдно, потому что она слишком много говорит и слишком громко смеётся — она бросала в него слова Эмиля Золя: «Я предпочту умереть от страсти, чем от скуки!»

Может, поэтому, думала она часто, Кристиан потом искал страсти повсюду. Искусство — не для людей в доспехах. Нужна тонкая кожа. Но тот, у кого она тонкая, чувствителен не только к красоте — ко всему. Искать эйфорию — значит жить в неравновесии. Так её маленький мальчик вырос — хотя она это запрещала — и она потеряла над ним власть.

Когда Кристиан родился, мать держала крошечное тело и чувствовала только одно сердце — сначала в нём, потом в ней: одно и то же. С тех пор она вдвое боялась темноты. Когда он стал подростком и уходил по ночам, она всегда спала с включённым светом и рукой на телефоне. Когда он звонил — отвечала с первого гудка.

Он начал принимать наркотики. Она надеялась, что остановится, когда поступит в художественную школу, — стало хуже. И как ей было защитить его от мира, если она сама не могла найти собственные очки? Когда Кристиан был маленьким, он всегда носил с собой запасную пару — на случай, если мама потеряет свою. Однажды в галерее, полной скульптур, она оставила очки на табурете. Когда они вернулись, группа туристов фотографировала их — думала, что это инсталляция. Смех сына отозвался эхом под самым потолком. Это не уходит из её снов.

— Это ложь, что люди не умеют летать, Кристиан. Не забывай, — говорила она, пока они шли домой в тот день. Он отвечал: «Да, да, мама, знаю». Потом держал её за руку — и кожа до сих пор пытается это помнить. Всё время. Нельзя любовью вылечить человека от зависимости: все океаны — это слёзы тех, кто пробовал. Нам не позволено умирать за детей. Вселенная не позволяет: тогда не останется матерей.

Она устраивала его на лечение. Он давал обещания и нарушал каждое. Его тянуло к вечеринкам, как дым тянется к небу. Он обожал музыку, жил ради танцев. Иногда возвращался домой на велосипеде, иногда — в полицейской машине, иногда — в «скорой». Она знала: он живёт слишком быстро. Время кончается. Но это было как пытаться остановить солнечный свет. Новые клиники, новые обещания — не работало.

Но потом, в конце концов, ей удалось устроить его уборщиком в школу. Там он не смог покрасить стену в белый, — но сумел нечто куда большее. Начал историю.

Когда поздно ночью зазвонил телефон, мать ответила с первого гудка — всегда готовая к тому, что это полиция и случилось что-то страшное.

— Это мой сын? — крикнула она в трубку — ещё полусонная.

Кристиан пьяно засмеялся на другом конце: «Да? Прости... который час? Ты спала?»

Спала? Она не спала с тех пор, как он родился, маленький разбойник, — хотелось ей ответить. Но вместо этого прошептала: «Нет-нет, что случилось?»

Он легко и спокойно дышал ей в ухо: «Я нашёл одного, мама».

— Кого? — спросила она.

— Одного из нас.

И рассказал, что нашёл мальчика, который видит на белой стене то, чего Кристиан никогда не смог бы вообразить. Кристиан взял телефон у незнакомца на вечеринке — только чтобы позвонить маме и рассказать. Голос у него был игристым. Сердце матери билось так сильно, что пуговицы на пижаме едва не летели.

Кристиан кричал в трубку: «Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так рисовал, мама. Вот увидишь, ты полюбишь его!»

Потом процитировал Рагнара Сандберга — слова, которые мама повторяла ему всё детство: «Он рисует, как птицы поют».

Мама кивала со влажными щеками. Конечно, она слышала — сын что-то принял. Поэтому просто сказала: «Я тебя люблю».

Сын засмеялся — её единственный мальчик, дикий и драгоценный. Перед тем как закончить звонок, сказал: «Я тебя люблю, мама. Ты лучшая».

Когда телефон зазвонил следующей ночью, мать спала так крепко, что ответила лишь со второго гудка. На этот раз звонила полиция.

Четырнадцатилетний художник сидел, прислонившись к стене за гимназией, и ждал весь следующий день. Когда стемнело, пришли друзья и забрали его. Он молча сидел на полу в подвале у Теда и рисовал всю ночь. Друзья сидели вокруг — их тела были как щит от ветра вокруг огня. Утром они узнали, что случилось.

— У него был сердечный приступ, — объяснил Йоар — убитый.

Они сидели в окне в школьном коридоре, рядом с той лестницей, которую осыпали мылом — казалось, тысячу лет назад.

— Что ты имеешь в виду? — прошептал художник.

— Я слышал, как говорили два учителя. Они сказали, что он был... наркоманом. Он был на вечеринке, танцевал — и сердце просто остановилось, — попытался как можно мягче сказать Йоар.

— КАК ТЫ МОЖЕШЬ ГОВОРИТЬ ЭТО? — крикнул художник.

Ему не нужно было объяснение того, как умер Кристиан. Ему нужно было объяснение того, как тот мог быть мёртвым. Потому что это было невозможно. Нельзя быть настолько живым — и потом нет.

— Подожди... — умоляла Али, но было поздно.

Художник уже бежал — вниз по лестнице, через двор, за угол гимназии. Как будто это могло оказаться ложью? Как будто Кристиан должен быть там? Но художник резко остановился — потрясённый. Двое пожилых мужчин в комбинезонах стояли там на лестницах с банками краски. Красили стену в белый.

Когда художник в отчаянии оглянулся, его взгляд встретился со взглядом Совы. Тот стоял в окне своего класса — единственном месте во всей школе с хорошим видом на эту стену. Сова сообщил в полицию о «граффити» и «вандализме» и лично позвонил двум мужчинам в комбинезонах — правила есть правила, и они для всех одинаковы. Может, когда-то он был другим человеком. Теперь же он был только пеплом.

Всё, чем стена была заполнена за несколько прекрасных дней, — ангелы, драконы, птицы и черепа — исчезало по кусочку. До конца дня всё стало белым.

Мать Кристиана помнила, что кричала в трубку, когда звонила полиция, — но не помнила, как это звучало: уши после будто оглохли. Она едва помнила похороны — только гроб. Потому что всё, о чём она могла думать: как Кристиан туда поместится? Он был слишком большим. Её целый мир.

Она не видела их, когда выходила из церкви: четверо четырнадцатилетних прятались за деревьями.

Когда мать вернулась домой, телефон зазвонил один раз. Она ответила немедленно — но услышала только рыдания, прежде чем тот, кто звонил, бросил трубку. Утром на могиле лежал рисунок: Кристиан на лестнице с улыбкой — такой широкой, что было удивительно, как её вместил листок бумаги. Она никогда не видела ничего подобного. Внизу карандашом — почти нечитаемо: «Как птицы поют». Она спала с этим рисунком на прикроватном столике рядом с телефоном и изо всех сил пыталась заставить телефон зазвонить снова. Он не зазвонил — несколько месяцев.

Йоар, Али и Тед ходили с художником на пирс каждый день. Пытались заставить его рисовать — хоть что-нибудь. Но он больше не мог. В конце весеннего семестра он получил двойку по рисованию. Никто никогда не замечает, когда начинаются летние каникулы, — но в школьных дворах повсюду тогда лежат оборванные крылья. Художник не говорил, почти не ел. Все его друзья думали одно: он не выживет.

Но им повезло — они ошиблись. В первый день каникул Йоар нашёл чёртово объявление в чёртовой газете о чёртовом конкурсе. Вот как всё началось снова.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Малышка крепко держится за палец Луизы. Впервые её обнимают с тех пор, как Рыбка была рядом.

— Ты веришь в Бога? — тихо спрашивает она.

— Иногда, — отвечает Тед.

— Я тоже иногда, — говорит она — носом к затылку ребёнка.

Мама возвращается из туалета — такая благодарная, какой бывает только родитель, которому удалось сходить туда спокойно. Осторожно забирает спящего ребёнка из рук Луизы. Луиза выглядит замёрзшей, когда снова оказывается одна.

— Что был за конкурс? Тот, который Йоар нашёл в газете? — спрашивает она.

— Для молодых художников. Рисовать можно было что угодно, а победитель получал право выставить картину в музее, — отвечает Тед.

— И всё?

Тед улыбается коробке с прахом.

— Именно так сказала и Али. Она твердила, что это отстой. Думала, надо выигрывать деньги или машину — как в телевизионных играх. Но большей частью просто ворчала, потому что это было смешно — злить Йоара. В глубине души она понимала: неважно. Мы не пытались добиться, чтобы он победил. Мы пытались добиться, чтобы он рисовал.

Луиза хмурится.

— Всё равно довольно бесполезный приз.

Тед медленно качает головой.

— Нет. Это был фантастический приз. Мы думали: если он только увидит свою картину там — на большой белой стене рядом с картинами других художников, хотя бы раз... то поймёт, что принадлежит туда.

Луиза так долго молчит, что он почти начинает беспокоиться, — потом неохотно признаёт:

— Ладно, тогда. Может, и не совсем бесполезный.

Тед смотрит в окно поезда и видит целую жизнь. Странно, что наша память делает с нами — редактирует чувства.

— Всё то лето я пытался заставить его смеяться... — вспоминает Тед.

— Ты рассказывал ему анекдот про пингвинов? — стонет Луиза.

— Нет, — говорит Тед — но не может не улыбнуться.

Потому что вспоминает: именно так они и вытащили художника обратно к жизни после похорон Кристиана — по одному хихиканью за раз. Он рассказывает Луизе, как в начале летних каникул художник прошептал, что может попробовать нарисовать море — хотя бы ради того, чтобы сделать Йоара счастливым. Но по-настоящему начал только в конце июня.

Это произошло после того, как Али легла рядом с ним на пирсе и сказала: «Знаю, что ты должен нарисовать. Нас!» Йоар немедленно указал, что Али настолько самовлюблена, что имеет в виду «нарисуй меня», — но Али беспечно пожала плечами: «Ты тоже можешь быть. Ты такой маленький, что тебя всё равно не увидят!» Йоар погнался за ней в море, и она смеялась так громко, что этот смех был слышен даже под водой. Именно тогда художник решил: нарисует их не такими, какие они есть, а такими, как они его заставляют себя чувствовать. Назвал картину «Та, с морем» — просто чтобы подразнить Али, которая была уверена: надо называть «Та, с Али».

В последний день июня художник пошёл на могилу Кристиана, просидел там несколько часов в одиночестве и сделал первый карандашный набросок того, что однажды станет знаменитым произведением искусства. Потом пошёл с друзьями на пирс, достал из рюкзака все таблетки, украденные из аптечки у отца Теда, и бросал их одну за другой в воду. И все его друзья почувствовали — на краткий миг — что, может быть, всё и правда сможет быть хорошо.

— Я верил в Бога, когда видел, как он рисует, — говорит Тед в поезде.

У него так много воспоминаний о художнике, понимает он, — но мозг почти всегда выбирает те, где тот улыбается, как ребёнок, только что нашедший монетку. В тот последний период в большой квартире они часто лежали на диване рядом, и художник показывал Теду фотографии из всех мест, где побывал за годы между художественной школой и славой. На фото — он стоит на лодках и пляжах, у стен, полных фантазии, всегда с краской на одежде, баллончиками в руках и вечностью в глазах. Он танцевал и рисовал по всему миру — и лёжа на диване улыбался Теду и говорил: ему всё равно, что о нём скажут, когда его не станет. Лишь бы никто не говорил, что он умер молодым. Потому что он прожил тысячу лет.

— Я никогда не молилась Богу, — вдруг говорит Луиза.

— Простите? — говорит Тед.

Луиза рисует в альбоме, глаза спрятаны за волосами.

— Я говорю, что никогда не молилась Богу. Но я молилась демонам — как ты. Они всё равно забрали Рыбку.

Карандаш её скачет между взрывами на бумаге, и две слезинки падают туда.

— Мне жаль, — говорит Тед.

— Иногда я не могу вынести чёртовой мысли, что её нет, — шепчет она.