— Мне жаль, — говорит он.

— Не нужно, я почти не пострадала.

— Нет. Я имею в виду: мне жаль, что вы говорите об этом, как о чём-то обычном. Жаль, что у вас не было лучшего детства. Это не ваша вина.

Она жуёт щёки и сосредоточенно пинает маленький камушек.

— Вы снова будете учительствовать, когда вернётесь домой?

Вопрос бьёт Теда, как из катапульты.

— Не думаю, — говорит он — голос вдруг стал хрупче.

— Жаль, — говорит она.

— Почему?

— Наверное, вы были хороши в этом.

— На чём вы это основываете? — фыркает он — неприятнее, чем хотел.

— Вас ударили ножом не потому, что вы были мишенью. Вы пострадали, пытаясь защитить кого-то другого. Все учителя, которых я встречала, убежали бы.

Тед крепко сжимает руки за спиной, чтобы она не видела, что они дрожат.

— Это не работа учителя — защищать учеников, — бормочет он: он сам в это не верит, но слышал, как это сказал один коллега.

— Да, это работа, — спокойно отвечает она.

На всех скамейках, мимо которых они проходят, сидят люди. Наконец они добираются до пустой, и Тед садится — по инстинкту. Предварительно достав платок и тщательно протерев скамейку, конечно. Луиза садится рядом — без платка — и выдаёт:

— Так, значит, вместо того чтобы сидеть в поезде, вы предпочли выйти... и сидеть?

— Это вы хотели выйти! — указывает он.

— Ну, извините, что подумала, будто вам нужен воздух! Вот, возьмите бесплатную газету! — стонет она.

Тед с изумлением берёт газету.

— Откуда вы её взяли?

— Лежала на скамейке.

Тед выпускает её так, будто у той зубы.

— Вы подобрали газету со скамейки?

— Это вы любите газеты.

— Но не со скамеек! До неё мог дотронуться кто угодно!

— Говорит старик, который чихает на людей!

Тед краснеет.

— Я чихнул на сиденье. Не на человека. Я...

— На это сиденье садятся люди! — указывает Луиза.

Тед дышит через нос и пытается придумать что-нибудь умное — но останавливается, когда замечает у неё в руках альбом. Она берёт его всюду. Художник был таким же. Поэтому вместо умного Тед говорит кое-что честное:

— Я... прошу прощения, что раньше смотрел в ваш альбом, пока вы рисовали. Это было неправильно с моей стороны.

— Не беспокойтесь, — быстро бормочет она, но голос у неё слабее, а хватка на альбоме крепче.

— Мне надо было лучше знать, — говорит Тед, потому что так и есть.

Когда они были подростками, художник никогда не хотел показывать что-то незаконченное. Искусство — это обнажённость: нужно самому решать, когда ты к этому готов — и с кем. Луиза долго взвешивает слова на языке — куда дольше обычного — прежде чем отвечает:

— Просто пока я не показала рисунок кому-то, он только мой. Понимаете? Ещё не слишком поздно что-то исправить. Я плохо рисую — медленно. Те, кто рисует хорошо, просто хорошие... всегда. Их худшие рисунки всё равно великолепны. Если бы вы увидели мои худшие рисунки — поняли бы, что я просто самозванка. Но... пока рисунок не закончен — не слишком поздно. Это единственное время, когда я... себе нравлюсь.

Тед смотрит в небо. Уголки губ у него чуть подрагивают, ямочки на щеках то углубляются, то разглаживаются.

— Я ничего не знаю об искусстве, — признаётся он.

— Я тоже, — шепчет она.

— Но я думаю, что для художника главное не умение рисовать — а то, что есть что сказать, — говорит он — скорее небу, чем ей.

— Вы только что сказали, что ничего не знаете об искусстве! — сварливо указывает она.

Тогда Тед ставит новый рекорд по самому доброму, что когда-либо говорил ей:

— Мне кажется, вы похожи на этот рисунок: ещё не готовы. Но однажды, я думаю, вы сделаете что-то важное. Однажды вы нарисуете чью-то открытку.

Луиза быстро вытирает лицо тыльной стороной ладони. Потом, к ужасу Теда, нагибается и подбирает газету с земли. Листает её, хотя ветер на платформе изо всех сил мешает. Она как раз собирается сказать Теду, что если старики так любят газеты, они, должно быть, ненавидят читать, — но вдруг переворачивает страницу и видит художника. Весь воздух выходит из неё. «Умер», — гласит заголовок. «Близких родственников нет», — написано ниже. Рядом с портретом художника — фотография с улицы у его дома, на красивой обсаженной деревьями улице в самом дорогом районе большого города. На тротуаре — маленькие свечи и сотни роз, оставленных поклонниками его творчества. Луиза чувствует, что Тед смотрит через её плечо, но они игнорируют друг друга — просто отдыхают в общем горе.

— ПРОСЬБА ВЕРНУТЬСЯ В ПОЕЗД! ОТПРАВЛЕНИЕ ЧЕРЕЗ ТРИ МИНУТЫ! ПРОСЬБА ЗАНЯТЬ МЕСТА! — вдруг кричит голос.

Это контролёр. Момент разрушен. Всегда можно положиться на реальность в этом.

— Пойдёмте, — мягко говорит Тед и с трудом поднимается.

Луиза смотрит на фотографию роз у дома художника, потом аккуратно складывает газету вокруг своего альбома.

— Вы жили там с ним в конце? — спрашивает она.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Теперь, когда поезд снова движется, Тед завидует всем людям, живущим в домах, мимо которых они проезжают: те уже дома. Его немного злит, когда говорят, что мир проносится мимо за окном поезда, — ведь это поезд несётся, а мир стоит на месте. Многое злит Теда, что всегда смешило художника. Тот дразнил его, говоря, что Тед «ненавидит приключения» — но это, конечно, неправда. Тед любит приключения. Он просто абсолютно не хочет в них участвовать. Он хочет быть одним из тех, кто сидит в домах и читает о приключениях в книге — как нормальный человек. Хочет слышать спящее дыхание художника с другого конца комнаты. Хочет быть дома.

Он засыпает — всего на несколько минут.

— Хочешь? — говорит Луиза, когда он просыпается, — а может, это её голос его и будит? Он открывает глаза и неохотно тащит мозг обратно в реальность. За окном темно, домов больше не видно — только деревья. Луиза приземляется на сиденье рядом, будто закон тяготения только что её обнаружил. В руках у неё два баллончика кока-колы. Тед вдруг осознаёт: она долго молчала — раз он сумел заснуть. Это довольно большой комплимент, ведь она болтает, когда нервничает. Он её больше не нервирует.

— Как... как ты за них заплатила? — спрашивает Тед, бросая взгляд на банки. Это самый дипломатичный вариант вопроса, который ему удаётся придумать.

— Ты думаешь, я их украла? — обижается Луиза.

— Нет, — врёт он.

— Я не воровка! — шипит она.

— Ладно, — говорит Тед — немного смущённо.

— Я взяла деньги из твоей сумки, пока ты был в туалете, — продолжает Луиза — с таким видом, будто теперь ждёт извинений.

— Значит, ты... украла мои деньги? — спрашивает Тед.

— Между друзьями это не называется кражей! — возмущается Луиза, как будто сама идея чудовищна.

Тед не знает, как реагировать, — потому что это тоже комплимент. Луиза предлагает ему одну из банок кока-колы: настоящие друзья предлагают тебе половину того, что купили на твои деньги. Но Тед отказывается. Ему и так слишком часто нужно в туалет.

— Мы скоро приедем? — спрашивает Луиза.

— Нет. Ещё долго, — отвечает Тед.

— Тогда расскажи мне ещё, — просит она.

— О чём?

— Об уборщике и черепах. О картине. О... обо всём.

Тед легко закрывает глаза — тяжело открывает. Думает о друге и вздыхает:

— Он был как ты: тоже не думал, что умеет рисовать.

И рассказывает всю историю об уборщике и черепах — так, как некогда художник рассказал её ему. Это непросто, потому что история начинается со лжи: что люди не умеют летать. Большинство из нас верит этой лжи — но художнику повезло. Той весной в четырнадцать лет он встретил уборщика. А уборщику правду открыла мама, когда он был маленьким: «Все дети рождаются с крыльями, — шептала она. — Просто мир полон людей, которые пытаются их оборвать. К сожалению, у них это получается почти со всеми — рано или поздно. Лишь немногие дети спасаются. Но эти дети? Они поднимаются до небес!»

Уборщик вырос, чувствуя себя потерянным и другим — отвергнутым в школе, никогда не нормальным, как остальные. Но мама напоминала ему: «Тебе странно, потому что у тебя ещё есть крылья. Они трутся под кожей. Тебе кажется, что ты один — но есть и другие. Люди, которые встают перед белыми стенами и чистой бумагой и видят только волшебные вещи. Однажды один из них узнает тебя и крикнет: "Ты один из нас!" — и ты больше не будешь чувствовать себя потерянным. Ты поймёшь, что всегда говорил на тайном языке — языке без границ, потому что у тебя нет национальности. Искусство — твоя родина"».

Его мама всегда думала, что сын станет художником. Она ошиблась: он изменил мир по-другому. Потому что однажды он стал уборщиком и повторил слова мамы четырнадцатилетнему мальчику, которого узнают как «К. Жа», — и ничто внутри этого мальчика уже никогда не было прежним.

— Но это было не совсем настоящее начало, — вдруг говорит Тед, поправляя себя. — На самом деле всё началось с собаки! Нет, подождите, по-настоящему всё началось со сломанной ноги. Нет, и это неправда. Нога была не настоящая сломанная...

Он делает глубокий вдох и берёт себя в руки. Перебирает воспоминания, как разбросанные на подоконнике бумаги на сквозняке.

— Это началось одним весенним днём того года, когда нам было четырнадцать, — наконец вспоминает он.

Али нашла бутылку жидкости для мытья посуды в кладовке у папы. Папа, который любил веселиться, любил и устраивать вечеринки — а если вечеринок слишком много, приходится потом мыть пол. Так что Али притащила мыло в школу. Йоар вырезал кольцо из проволоки от забора, и они с Али и другими провели целый день, пуская пузыри в пустой лестничной клетке. Скользили, смеялись, гоняясь друг за другом по коридору, — пока Али не влетела в компанию старшеклассников. Те раздражённо огрызнулись.

Старшие обошли Али как кучу листьев. Когда проходили мимо Йоара, Теда и художника, одна из девочек бросила брезгливый взгляд на их испачканную одежду и прошипела подругам: «Несёт, как от бездомных».

Йоар воспринял это очень болезненно: на нём же мыло, чёрт возьми, его одежда никогда не была чище! Али фыркнула:

— Ты видела волосы у этой девчонки — прямо идеальные! Как у неё так получается? Она спит стоя? Эльфы залетают к ней в окно каждое утро и нашивают одежду прямо на неё?

— Эльфы не летают, идиотка, — уверенно ответил Йоар.

И между ними разгорелся спор — есть ли у эльфов крылья. Али была убеждена, что есть. Йоар был уверен, что эльфы живут в лесу и ходят с луками и стрелами. Али что-то пробурчала ему — возможно, «тупой осёл» — и они подрались. Как обычно. Их прервал вскрик — но не от Али или Йоара. Из лестничной клетки. Девочка с идеальными волосами поскользнулась и упала: кто-то оставил мыло на ступеньках.

Вот так всё и началось. Случайность.

На следующий день девочка с идеальными волосами пришла в школу на костылях. «У меня сломана нога!» — очень серьёзно сказала она учителям, быстро сообразив, что это способ не ходить на физкультуру. Девочка с идеальными волосами терпеть не могла физкультуру, потому что там приходилось переодеваться в одной раздевалке с девочками, которые были далеко не идеальными, а это могло быть заразным. Так что нога была сломана целых два дня — пока несчастная девочка не потеряла память, потому что мимо окна столовой прошла симпатичная собака. Девочка с идеальными волосами выбежала её погладить, забыв взять костыли.

Надо признать: собака была невероятно симпатичной. Даже Тед, который относился к собакам примерно так же, как девочка к физкультуре, вынужден был это признать. Выглядела как плюшевый медведь из плоти — что, может, и не звучит особо мило, но было именно так. В любом случае — это была школа. А в школе все знают одно: пара костылей, оставленных без присмотра в комнате, рано или поздно окажется на крыше. Что одноклассники девочки с идеальными волосами и несломанной ногой немедленно и осуществили.

Поэтому очень пожилому уборщику школы пришлось лезть за костылями на крышу. Была весна, но зима об этом не знала — ночью температура всё ещё опускалась ниже нуля, и на крыше было скользко. Пожилой уборщик оказался в больнице: упал и сломал ногу по-настоящему.

Вот как молодой человек, которому предстояло изменить мир, получил работу временного уборщика.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Его звали Кристиан. Ему было двадцать лет. У него было нежное сердце и широкая улыбка. Работу он получил только потому, что его мама была знакома с директором. Директор согласился при условии, что Кристиан пообещает носить рубашки с длинными рукавами, закрывающими татуировки. В первый рабочий день ему сказали покрасить стену за гимназией в белый цвет. Но это было невозможно: Кристиан ненавидел белые стены. Поэтому он вышел из-за угла с охапкой цветных красок — и именно в этот момент из-за другого угла на него налетел сумасшедший четырнадцатилетний. Они столкнулись, как в мультфильме: банки с краской зависли в воздухе на полвечности, прежде чем четырнадцатилетний поднялся с земли — с таким количеством краски на лице, что она скрывала следы слёз на щеках. Когда уборщик встал, рукава его задрались, открыв татуировки: черепа.

Мальчик никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Они оба засмеялись — это было как стоять на носу корабля и видеть на горизонте очертания родной земли.

— Прости, ты весь в краске! — сказал уборщик, увидев пятна на рубашке мальчика.

— Ничего, она и так была грязная, — застенчиво сказал мальчик, поднимая рюкзак с земли и случайно роняя альбом.

Уборщик улыбнулся — как кто-то, машущий рукой сквозь туман.

— О! Ты рисуешь?

Мальчик в ужасе кивнул.

— Идём со мной!

Мальчик пошёл за ним за угол гимназии, между стеной и забором — в такое укромное место, что даже школьные курильщики его не нашли. Уборщик говорил так быстро, что глаза бегали, а рот продолжал двигаться после слов, как будто голос шёл с опозданием.

— Мама устроила меня сюда. Я обещал вести себя хорошо. Но директор велел покрасить эту стену в белый! Что за чудовище? Есть что-нибудь хуже белых стен?