Так что это никогда не было намеренным. Художник просто обещал попробовать, чтобы сделать лучшего друга счастливым. Он не собирался писать море, и не собирался, чтобы кто-то увидел трёх детей, сидящих на конце пирса. Если бы его спросили, что такое искусство, он прошептал бы: наверное, это для других детей, для богатых, умных, талантливых. Он понятия не имел об искусстве — его руки просто рисовали по той же причине, по какой некоторые ноги танцуют: они не знают, как остановиться.

Вот почему картины едва не не случилось вовсе. Потому что сразу после первых похорон того лета, незадолго до вторых, его пальцы совсем перестали рисовать. Если бы Йоар не ныл, снова и снова, — они, наверное, так и не начали бы снова.

Честно? Это великая картина. Только совсем не в том смысле, в каком думали те, кто называл художника гением.

В тот июньский вечер двадцать пять лет назад, когда подростки шли домой с пирса, художник шёл ближе к Йоару, чем к кому-либо другому. Йоар тихо сказал:

— Прости, что не могу сказать тебе, что это неважно.

— Что? — растерянно переспросил художник — всегда с разбитым сердцем от осознания, что не может быть всем, что хотят от него другие.

Йоар глубоко вздохнул — следы пальцев отца горели синим и лиловым по всему его телу в свете фонарей. Потом коротко сказал:

— Я знаю, что ты хочешь, чтобы я сказал: конкурс не важен. Что не обязательно побеждать. Но я не могу этого сказать. Ты должен победить. Ты должен уехать из этого чёртового города!

Художник шёл, уставившись в землю, и несчастно ответил: «Ты всегда говоришь обо мне так, будто я заслуживаю лучшей жизни, чем остальные...»

— Не заслуживаешь! — немедленно ответил Йоар.

Художник так удивился, что едва не засмеялся. Но Йоар медленно покачал головой и продолжил с сокрушительной серьёзностью: «Ты не заслуживаешь лучшей жизни, чем мы. Просто ты никогда не сможешь выжить в такой жизни, как у нас. Нормальная жизнь? Ты для неё слишком мягкий. Остаться здесь и работать в чёртовом порту, как наши отцы? Вставать каждое утро и чувствовать себя дерьмом? Злиться всё чёртово время? День за днём пятьдесят лет? Это тяжело. Для этого нужно быть твёрдым человеком. Ты таким не являешься. Тебе нужна другая жизнь».

Художник долго шёл молча, прежде чем решился спросить: «А ты? Ты как?»

Йоар мечтательно улыбнулся и сказал: «У меня будет нормальная жизнь. Буду работать в порту. Вставать каждое утро и чувствовать себя дерьмом, злиться всё чёртово время. Но иногда, в какое-нибудь чёртово воскресенье, поеду в какой-нибудь музей. И там, в глубине, будет картина всемирно известного художника. Такая красивая, что я смогу прожить ещё одну неделю».

Художник на мгновение почувствовал такое счастье — головокружительно короткое, — потому что Йоар почти никогда не говорил о своём будущем. Йоар всегда торопился жить в настоящем. Спешил любить начало и середину летних каникул — июнь и июль, — потому что это было лучшее время года. Потому что август означал отпуск отца от работы. А это было самым страшным. Самое опасное, что можно дать злу, — свободное время: оно рождает более тёмную ревность, более глубокую паранойю и больше пустых бутылок. Его мать не переживёт ещё один август — Йоар был в этом уверен. И знал, что его собственное тело ещё недостаточно сильно, чтобы её защитить. Он всегда был самым низким из них, но друзья всегда будут помнить его самым большим и смелым. Отец был противоположностью: весил девяносто килограммов — но был крошечным, крошечным человеком.

Однажды учитель сказал, что Йоар «безответственный» — это было самым безумным, что художник когда-либо слышал. Да, Йоар не мог усидеть на месте и помолчать на уроке, — но только потому, что торопился. Большинство детей не знают, что они торопятся, — им повезло. Учителя говорили, что Йоар не слушает, но имели в виду, что он не подчиняется. Говорили, что он агрессивен, но он просто лучше всех умел драться. Никогда первым не затевал — только всегда так выглядело после того, как побеждал. Говорили, что с ним опасно в классе, — но на самом деле опасным был художник, потому что именно его Йоар всегда защищал.

Проблема была в том, что когда мозг Йоара застрял на какой-то мысли, все его нейроны слетались к ней, как муравьи к сэндвичу с сахаром. К сожалению, первыми прибегали не всегда самые умные. Поэтому он страшно злился на странные вещи. Если лучший друг прищемлял руку дверью — дверь получала взбучку: в мире Йоара неодушевлённых предметов не было, всё имело сознание и действовало намеренно. Он отказывался есть кинзу — потому что одним она нравится, а другим она кажется мылом. Для Йоара она мылом не была — но есть что-то настолько несправедливое он отказывался принципиально. Однажды он услышал по телевизору выражение «органическое мясо» и спросил художника, что это значит. Художник предположил, что, наверное, свиньям давали лучший корм и выпускали на воздух, чтобы они были счастливее. «Значит, они убивают только счастливых свиней? Разве это не хуже?» — возмущённо поинтересовался Йоар. Художнику нечего было ответить. С логикой Йоара трудно было спорить, сколько бы изъянов в ней ни было.

В четвёртом классе учитель попросил Йоара остаться после урока — и художнику пришлось выйти в коридор одному. Шестиклассники налетели и вырвали у него альбом. Сначала просто смеялись, но увидев обнажённые тела на рисунках, закричали, что он мерзкий. Это задело его не так сильно, как им хотелось, — тогда они ударили его и сунули головой в шкафчик. Это, кажется, тоже не подействовало как надо. Только когда они разорвали альбом, художник испытал такую боль, какой не знал прежде, — и закричал. Йоар вылетел из класса; шестиклассников было пятеро, но Йоар в одиночку был целой бандой. Они были крупнее и сильнее — к счастью, иначе он их, наверное, убил бы. Трёх учителей и уборщика потребовалось, чтобы оттащить Йоара. Его посадили в кабинет директора и вызвали родителей; к несчастью, в тот день отец был слишком пьян, чтобы идти на работу, — и оказался дома.

На обратном пути домой после нагоняя от директора Йоар остановился в коридоре, где произошла драка. Нагнулся и собрал весь мусор, просыпавшийся из урны, когда он запихнул в неё одного из шестиклассников. Учителя в школе считали его холодным и чёрствым — что у него нет чувств. Всё было ровно наоборот, Господи помилуй. Это был мальчик, которому не было всё равно — до животных, до кинзы, который ненавидел драться. Он дрался только ради тех, кого любил. Поэтому художник жил в постоянном страхе, что однажды Йоар полюбит кого-нибудь настолько, что окажется в тюрьме.

Когда Йоар вернулся домой в тот вечер, отец едва его не убил. Если бы это не было так невыносимо жестоко, это выглядело бы почти иронично: бить ребёнка за то, что тот дрался в школе. Отец обрушился на него, как лавина, — и не чтобы преподать урок. Просто когда директор ему позвонил, ему пришлось сидеть и изображать настоящего отца. Это напомнило мерзавцу, кем он был на самом деле: никем. Поэтому он бил мальчика особенно сильно.

Когда Йоар вернулся в школу, он играл в футбол на каждой перемене, бросаясь в каждый подкат без оглядки — чтобы создать объяснение для тела, покрытого синяками с ног до головы. После того дня художник всегда прятал альбом от шестиклассников как можно тщательнее. Не чтобы защитить себя, и уж тем более не их — но чтобы защитить Йоара. Потому что Йоар был опасным, но мир всегда был опаснее. Мир непобедим.

Ответственность? Никто никогда не чувствовал её сильнее.

Поэтому по дороге домой с пирса в тот июньский день двадцать пять лет назад художник прошептал единственное, на что смел надеяться:

— Может, поедешь со мной? Уедем отсюда?

— Я приеду навестить! — солгал Йоар, потому что, конечно, знал, что этого никогда не случится. Он знал, что его будущее — ничто, такое же пустое, как облака. Поэтому позволил себе пообещать: — Не беспокойся обо мне! Ты станешь всемирно известным и счастливым, как знаменитости по телевизору. Ты будешь рисовать то, что люди будут любить. Знаешь, что достанется мне? Мне достанется лучшее из всего: знание, что я был частью причины.

Когда на горизонте показались контуры домов, Йоар не отрывал взгляда от своего дома, пока не увидел цветы в маленьком жестяном горшке за окном его комнаты. Его мама выращивала растения — маленькую революцию каждый день, вооружённое сопротивление нежности в квартире, осаждённой ненавистью и насилием. Йоар замедлил шаги, притих — и почувствовал, как что-то касается его пальцев. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял: художник держит его за руку.

Художнику было четырнадцать лет, и об искусстве он не знал ничего. Но однажды он вырастет и прославится по всему миру — и поймёт, что знает всё те же простые вещи: искусство — это мгновение. Искусство — это быть частью причины. Искусство — это уметь прожить ещё одну неделю.

В тот вечер именно Тед крикнул «Завтра!» на перекрёстке — и когда остальные ответили «Завтра!», один из них добавил пердёж в придачу. Господи, как они смеялись — позвоночники трещали, как пупырчатая плёнка. Пердёж — лучший мануальный терапевт на свете, если умеешь его ценить.

Той ночью Йоар открыл все окна в родительской квартире и полил все мамины растения — лаванду и герань в жестяных горшках. Она поцеловала его в волосы и сказала: «Это не твоя ответственность». Он пропылесосил и развесил бельё на батареях, а она шептала: «Дорогой Йоар, это не твоя ответственность». Потом они говорили о лучшем изобретении в мире. Она сказала «крышки от бутылок», он разозлился; тогда она предложила «открывалки», и ему понадобилось несколько минут, чтобы понять, что она его дразнит. «Я глупый, но не настолько», — захихикала она. Он хотел сказать, что она вовсе не глупая, но вместо этого сказал: «У тебя расстёгнута молния». Когда она посмотрела вниз и поняла, что он шутит, воскликнула: «На этих брюках вообще нет молнии!» Его смех от этого заставил её думать, что ни у одной матери в мире нет такого счастья, как у неё.

Она купила пиццу — она делала это только когда надо было отпраздновать или помочь Йоару забыться. Она была так хороша в этом. Рассказывала анекдоты; он смеялся не над ними, а над тем, как она сама хохочет. Ему пришлось помогать резать пиццу: одна рука у неё так болела, что она не могла её поднять. Коллегам на работе она сказала, что поскользнулась на мокрой траве, и те засмеялись — такая она неловкая. Йоар тоже пытался засмеяться, но когда больше не смог и взгляд у него потемнел, мать просто прошептала: «Дорогой, дорогой мой, это не твоя ответственность».

Будто хоть что-то из этого не было, — будто это был такой сын. Йоар мечтал быть супергероем, но это у неё были сверхспособности. Рука была сломана. Батарея, о которую отец бросил её, была погнута — он ударил её так сильно, что в металле остались вмятины.

— Всё хорошо, мам. Давай съедим пиццу, пока не остыла, — кивнул Йоар, развешивая бельё поверх вмятин. Она обняла его одной рукой. Потом они смотрели телевизор — счастливых знаменитостей. И Йоар делал своё дело: заставлял её думать, что он забыл. Он был так хорош в этом. Когда мама заснула, Йоар лежал без сна с землёй от цветочных горшков на пальцах. Слушал ключ в замке. Ждал, пока пьяный отец вернётся домой. За окном росли лаванда и герань. Под ними Йоар спрятал нож.

Искусство? Это контекст.

Скоро у двери встанет отец Йоара. Через несколько дней его лучший друг начнёт всемирно известную картину. Через двадцать пять лет, может, кто-нибудь посмотрит на неё очень-очень внимательно и заметит, что художник написал что-то на пирсе рядом с подростками.

Цветы.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Есть стихотворение Мэри Оливер, «Летний день», которое заканчивается строками:

Скажи мне, что ты собираешься делать

со своей единственной дикой и драгоценной жизнью?

Тед слышал, как художник шептал их себе на похоронах тем летом — снова и снова. Им тогда было четырнадцать. Впервые Тед потерял кого-то, кого любил. Когда вырастаешь, понимаешь, что четырнадцать — это, на самом деле, довольно поздно; что не потерять никого за все предыдущие годы — просто везение. Тед помнит, как плакал после на скамье в церкви — безутешно и в полную силу, пока не запершило горло и не заныла грудь. До тех пор он не знал, что горе — физическое, насилие над живыми.

Двадцать пять лет спустя он сидит в поезде с коробкой, в которой прах художника. В коробке большего размера на полу — картина нелепой стоимости. Рядом — совершенно незнакомая и безмерно раздражающая восемнадцатилетняя девушка. Плохие идеи? Тед вырос рядом с Йоаром — мальчиком, который однажды попытался высушить мокрые носки в тостере, а в другой раз, когда мороженое оказалось слишком замёрзшим, чтобы зачерпнуть ложкой, решил: «Разогрею ложку в микроволновке!» Так что Тед повидал по-настоящему плохие идеи. Хуже этой не было.

Ему хочется крикнуть на коробку с прахом: он не готов к подобной ответственности. Хочется напомнить художнику тот случай, когда Тед не купил замшевые ботинки — слишком много ухода. Я не могу даже за обувью следить, а ты оставил мне человека, думает он — злой на себя, злой на художника, и больше всего злой на смерть за то, что у неё такой хороший вкус. Всегда забирает лучших первыми.

Всего несколько недель назад Тед сидел в большой красивой квартире художника. Они завтракали на балконе, наблюдая за сменой времён года — весна шла медленно, но неотвратимо, зима умирала по дюйму. За маленькими глупыми шутками и искрящимся смехом художника болезнь завоёвывала позиции примерно так же. Руки у него дрожали, чай проливался — но ему было всё равно. Тед завидовал этому; он сам хотел бы встречать смерть так небрежно.

— Как думаешь, сколько это стоит? — спросил художник — таким тоном, будто говорил о чём-то не важнее мешка картошки.

Они видели статью в газете: первая картина художника выставлялась на аукцион. Сначала Тед думал, что тот шутит, потом выдавил из себя:

— Ты серьёзно? Это стоит всего, что у тебя есть!