Крепостная девица – актерка, танцорка шереметевского театра обладала прекрасными душевными качествами. Нрава она была покладистого, приветливого, однако была и тверда, как грецкий орех. Мы, читатели, если познакомимся с воспоминаниями о ней ее современников и близких людей, может быть, и почерпнем что-то полезное для себя.

Татьяна Васильевна Шлыкова (1773–1863), отличаясь искусством в танцах, выступала в домашнем театре в Кускове. Она проживала свои молодые годы попеременно то в Кускове, то в Москве, то в Останкино.

Во время посещения Кускова императрицей Екатериной юная Татьяна танцевала перед ней в постановке домашнего театра и так понравилась Екатерине, что императрица вызвала ее к себе в ложу, дала ей поцеловать свою руку, похвалила и подарила несколько червонцев. Позже Татьяна Васильевна любила вспоминать об этом и всегда повторяла слово в слово те же восторженные приветствия государыни. Помнила она в Кускове и прусского короля, гулявшего в саду. Она выбежала на него посмотреть и была поражена его прической: «косичка торчала кверху». Позднее, уже совсем взрослая, она танцевала в Кускове перед великолепным князем Тавриды – Потемкиным, который подарил ей дорогой платок. «Я была глупа, – говорила Татьяна Васильевна, – и не сохранила этого платка».

Вообще она была хорошей рассказчицей. Ее истории подтверждали: она благоговела перед памятью Екатерины, которую называла «матушкой», и сочувствовала императору Павлу.

Смерть Прасковьи Ивановны была страшным ударом для Татьяны Васильевны. Она удалилась из Петербурга и появилась в Фонтанном доме только после смерти графа Николая Петровича. После этого Татьяна прожила в Фонтанном доме с 1811 года ровно 51 год. Со временем в доме начали вводиться новые порядки, но Татьяна Васильевна со всеми находила общий язык благодаря своему благородному уму, умению себя держать с должной почтительности и с большим достоинством.

Она жила в Петербурге, и потому в 1812 году все то время, пока Наполеон продвигался через Смоленск, Можайск к Москве, Татьяна Васильевна не имела ни минуты покоя. Ведь Москва – ее любимый город.

Лишь только Бонапарта отогнали от Москвы, Татьяна Васильевна поехала туда. Что натворили эти французы! Не узнать любимого города. Конечно, она сразу пошла на Воздвиженку. Монастырь, что стоял напротив их дома, превратился в груду камней. Всюду следы разрушений, взрывов, обгорелые остовы домов; останавливалась на Девичьем поле, слушала и запоминала горестные народные истории.

Одна только отрада – Странноприимный дом – дело жизни Пашеньки и самого Николая Шереметева. Им удалось построить его, принимали туда теперь русских инвалидов, раненых и больных. Но Шереметевы, верные великодушию, разрешили принимать в дом и раненых французов.

Как ни странно, расположенная на Садовом кольце Навигатская школа Якова Брюса тоже была не тронута.

Когда граф Дмитрий Шереметев был записан в кавалергардский полк, она зорко следила за ним, и притом так, что умела приобрести себе приязнь и уважение кавалергардских офицеров, его товарищей. Не раз, бывало, выезжала она в собственной карете на полковые учения и смотры. Ее знали хорошо и давали удобное место из почтения и внимания.

Когда Дмитрий заканчивал Пажеский корпус, ему исполнился 21 год. Как не запечатлеть юного выпускника в военной форме? И вот в Фонтанном доме в молчании и напряжении на третьем этаже художник Орест Кипренский заканчивает писать портрет молодого графа Дмитрия. Кавалергард на фоне роскошных занавесей дворца. На стойке лежал царственно богатый шлем – парадная форма на зависть миру. Минули дни, и уже по Невскому торжественно везли готовый графский портрет. Татьяна Васильевна с гордостью проводили своими шустрыми глазками портрет Митеньки. Вскоре в Академии художеств были представлены несколько полотен Кипренского, среди которых и нарядный портрет графа Дмитрия Шереметева. На выставку публика валила валом. Ах, как хорош кавалергард и как трогательны девушки, не с розами и лилиями, а с ромашками и травинками! Это так по-русски изящно! Ай да мастер!

День 14 декабря 1825 года был ей памятен. Сидит она у себя совершенно спокойно. Вдруг видит: скачет на двор кавалергардский офицер барон Мантейфель. Подъехав к окну, он крикнул: «Татьяна Васильевна, бунт!» – и с этими словами уехал. Можно себе представить, что сделалось с нею. Опомнилась она, когда с площади вернулся домой измученный и окоченевший граф Дмитрий Николаевич.

Так и сложилась ее судьба: Татьяна Васильевна испытывала материнские чувства к сыну своей подруги, а к ней относились дружелюбно и внимательно, как к члену семейства Шереметевых, и эти отношения с каждым годом упрочнялись. Она очень обрадовалась состоявшейся в 1837 году женитьбе Дмитрия Николаевича и Анны Сергеевны, а рождение у молодых сына было большой радостью для нее, и дорогое для нее имя Николай удвоило ее любовь к мальчику.

Сын Дмитрия спустя годы посвятит Татьяне отдельную книжку. Вот несколько фактов из ее жизни, о которых он упоминает. «Каково же в подробностях было житие Татьяны Васильевны в Фонтанном доме? В ее комнате на стене висел какой-то античный храм с колоннами, который она собственноручно вырезала в четырнадцать лет. Камин. На камине стояли часы со стеклянным фонтаном, вытекавшим из пасти бронзовой львиной головы, и две вазы. Затем следовала комната ее девушки и лакея. Татьяна Васильевна жила своим хозяйством. У нее были свои повар, кучер, девушка и лакей, а также собственная карета и пара лошадей».

У новой хозяйки дома было множество знакомых в Санкт-Петербурге. Она близко познакомилась с Василием Жуковским и даже позволяла себе иногда иронизировать над его мистицизмом. Особенно сердила ее баллада русского мистика, в которой описывалось, как «одна старушка ехала на черном коне». Татьяна Васильевна также регулярно получала и читала газету «Санкт-Петербургские ведомости», любила бывать в Гостином дворе на Невском и в Апраксином дворе, где заходила в книжные лавки. Любознательность ее не знала предела. Также она была близко знакома с заведующим одной из лучших аптек в Петербурге, который делал ей официальное предложение о замужестве, но Татьяна отказала ему и продолжила избранный ею путь.

Перед ней мелькали лица, совершались события – она оставалась неизменной: держалась спокойно, с достоинством, была общительна, приветлива, в разговоре своеобразна и поучительна, в воспоминаниях – очень интересна. Ее светлый ум и доброе сердце соединялись с необыкновенной выдержкой и большим запасом житейской мудрости. Она была представительницей здоровой среды, глубоко религиозной, чисто русской.