Между тем подрастал наследник, граф Дмитрий Шереметев. В раннем возрасте он был приписан к элитному кавалергардному полку.

Здесь у меня всплывают строки Окуджавы «Кавалергарда век недолог, и потому так сладок он…».

Увы, его ждали большие неприятности. Окружающие – дворовые, лакеи, служанки – поддразнивали, подзуживали его: «Ну что, Дмитрий, мать твоя крепостная крестьянка, а отец-то граф?» Особенно старалась Устинья – та самая, что с кусковских времен отличалась злобным нравом. Она говаривала: «Да Прасковья-то наша – она же колдунья, околдовала нашего графа».

Слова злоязычной Устиньи передавались и доходили до однокашников Дмитрия. Но с ними было проще – Дмитрий доставал из кармана деньги и давал каждому болтуну. Больше они не дразнили его. Устинья же, наконец, угомонилась, состарилась и уехала к своим родственникам в Кусково.

В один прекрасный день Дмитрий пришел в такую ярость, что велел выбросить из комнаты матери веера, зеркала и другие вещи и перестроил все по своему вкусу. Но и это ему не понравилось. Сокрушив прежний порядок, он переселился в другие комнаты…

Мне как автору приходилось встречаться с Николаем Владимировичем Оболенским, который вручил мне один из экземпляров этого «Завещания сыну». «Когда ты войдешь в разум, прочитай его», – призывал отец. Читать завещание без восхищения невозможно. Это истинный документ, свидетельство любви к своей супруге, милой Соловушке. Прошел не один год, прежде чем Дмитрий понял, каким благородством отличалась его мать.

Он чувствовал в себе кровь и отца-аристократа, и матери-крестьянки, и порой был раздираем противоречиями, как поступать в жизни: как отец, действовать властно, или как мать, помогать всем людям.