Актерская труппа шереметевского театра из Москвы по требованию Павла I приезжала в Петербург и раньше. А теперь графу со своей труппой пришлось поселиться в столице Российской империи надолго.

Граф готовился к приезду любимой актрисы.

…За Фонтанным домом раскинулся сад. Когда граф появлялся в новой столице по требованию Павла I, ему было не до обширного сада. Однако в ожидании приезда Соловушки все же озаботился о том, чтобы ей тут все понравилось, и приказал возле ее окон посадить любимых ее деревьев – кленов. Так что к приезду актерок, напросившихся в гости к барину в Санкт-Петербург, клены уже укоренились и зеленели то нежно-зелеными, то золотистыми, похожими на крупные ладони листьями под щедро-веселым светом. Умолила графа взять ее с собой и Устинья, уже поседевшая, и не было в ней прежней лихости. Ей-то и было поручено ухаживать за садом, в том числе за порядком наполнения водой бочек, стоявших в саду, на случай пожара.

А для Пашеньки и излюбленной ее подруги Татьянушки даже сделана была в саду тропинка, неузкая, и назвали ее «тропа подружек».

Более того, долго гулять по саду не всегда можно – вдруг петербургское небо опять разверзнется и польет дождь, и велено было соорудить укрытие, так сказать, беседку, или павильон. И в ясные, погожие дни граф со своей возлюбленной иногда сиживал в той беседке-павильоне.

Раз даже Таня услыхала их пение дуэтом. Пели они старинную французскую песню то по-русски, то по-французски:

Когда воссоединились московские актеры, зазвучали арии из опер и кусковских, и останкинских.

Пашенька играла не только на арфе, научилась и на гитаре.

В погожую пору сад жил веселой, счастливой жизнью. В мае пели соловьи, свиристели меж деревьями, а зима расцветала красногрудыми снегирями, любившими прилетать в сад стайками.

Часто рано-рано просыпаясь в своих покоях, накинув шаль на плечи, Пашенька выходила в сад, не дожидаясь Татьяны. Для синичек держала кусочки сала или хлебца, для белочек выносила орешки.

И на фоне этакого благолепия случилось печальное происшествие. Миновала Паша павильон, повернула в сторону – проверить, есть ли вода в бочке. А подойдя, увидела, что водяная бочка не укрыта сверху дощечками. Паша заглянула в бочку – и онемела: на поверхности воды, как изваяние, как слепок с живой, лежала ее любимая белочка.

– Ах, ах, боже мой, что же это? Да она же мертвая! – чуть не вскрикнула Паша.

Через минуту прибежала Таня, вскрикнула:

– Вот напасть! Кто, кто подстроил такое злое лихо?

За порядок с бочками отвечала Устинья – и Татьяна готова была чуть ли не побить ее. Только Устинья была хитрая бестия – бросилась в ноги, запричитала, наобещала всякого, завиноватилась.

Склонная к чувствительности, Паша Ковалева впала в печаль и дурные предчувствия.

Только вскоре после того дикого случая по закону чередования, в который подруги верили, произошло неминуемо радостное. Да такое радостное, что и словами не скажешь: Пашенька поняла, что наконец отяжелела – забеременела.

Миновало недолгое время, Паша и Таня страстно молились и наконец решили: надо поехать на поклон к Димитрию Ростовскому. Только бы позволил его сиятельство!

Редкая погода для города Петра: в ноябре не случилось великого наводнения, вода лишь прикрыла набережные Невы и вернулась в законное ложе. Декабрь расцвел небесной голубизной, и солнце не пряталось за громоздкими облаками.

Николай Петрович, Пашенька и Татьяна, совершив прогулку вокруг Фонтанного дома, устроились в диванной комнате в ожидании чая. На этот раз чай поднесла та самая Устинья, которая еще в Кускове то и дело устраивала какие-нибудь каверзы.

Ее не взяли в актерскую группу, и тогда, тем грибным летом, случилось опасное происшествие с Васяткой. По наущению Устиньи он влез на дерево, а она подзуживала: «А слабо тебе, Вася, на одной руке держаться?» Не умен еще паренек: отпустил одну руку – и ухнул прямо в болото… Были еще кое-какие случаи от этой злой Устиньи.

И все-таки она вымолила у графа позволение ехать в Санкт-Петербург: мол, готова на любую работу, буду и в доме «пользительна», и в саду.

Устинья поставила свечи, принесла что полагается к чаю, постояла – но, чувствуя молчание «троицы», удалилась. Татьяна была при ней неразговорчива, а как та ушла, Таню будто медом помазали: то вдруг одну рас-сказочку расскажет, то другую, да еще и с непростыми заключениями:

– Про что я нынешним днем думала и что придумала?

Она взяла лист бумаги, карандаш и, как учил ее Коля Аргунов, нарисовала огромную репу, а за ней целый сонм помощников: репа-то выросла такая великая, что ни одному из троицы ее не вытащить. Бабка за дедку, внучка за бабку, Жучка за внучку… А последний кто? Да всего лишь мышка!..

– А еще мне подумалось: это – как вся фа-ми-лия – династия Шереметевы: Василий Борисович, отсидевший двадцать лет в крымском плену, Борис Петрович, воевавший рядом с Петром I, и, конечно, отец и сын Петр и Николя.

– Да, Танюша, ты права, но я – крестьянка, мой отец кузнец, и мы оказались в этой семье, – ответила Паша.

– А кто ты? Может быть, дочка или внучка, Пашенька. За тобой – я, как верная собачка, а еще… вот как съездим мы с тобой к Димитрию Ростовскому на богомолье, все будет ладно – и вытащим репку! Помню, баба Орина говаривала: «На злое лихо всегда найдется доброе тихо».

Граф молчал, потом улыбнулся, задумался. А подруги запели на два голоса:

Пение было не печальное и не веселое, но такое красивое, что граф не мог оторвать от них своего проникновенного взгляда.

– Да, в коротких русских сказках немало ума и даже мудрости, – согласился граф, но пока согласия на дальнее путешествие не дал.

– А напрасно, миленький, ты сердишься, напрасно, – проговорила Пашенька, запахивая капот вокруг обозначившегося живота. – Не кто-нибудь, а великий фельдмаршал, первый граф, учился в Киевской академии вместе с Даниилом. Фамилия его была Туптало, и слава о нем как о митрополите Димитрии по всей Ростовской земле распространилась…

– Да, и для меня эта земля нечужая, можно сказать, породила она меня… Ах, Коленька, ангел мой, если бы ты отпустил нас с Таней туда на богомолье – как это было бы славно для младенца! Только ты упрямишься, не хочешь нас с Танюшей осчастливить…

Разговор такой случался уже не раз и не два. Супруга графа огорчалась, однако не теряла надежды. Чем более они жили вместе, тем все более покорялся ей Николай Петрович.