Московское дворянство давно избрало Шереметева Петра Борисовича своим предводителем. По этому случаю он во главе группы уездных представителей отправился в Петербург на прием к императрице. Было это перед Рождеством. Николай Петрович Шереметев, будучи губернским представителем Москвы, уехал тоже, и осталась кусковская усадьба без хозяев.

При господах в усадьбе раным-рано все оживало, бурлило, двигалось, бежало, получало задания: кто на огороды, кто в поле, в лес, кто – на конюшню, в поварскую, буфетную… Кусково напоминало пчелиный рой. Лакеи, официанты, повара, ключницы, кучера – все при деле. А как уехали господа – погрузилось имение в оцепенение, в молчаливое ожидание.

Удалился по своим делам Вороблевский, заболела Марфа Михайловна, даже баба Арина попритихла. А Пашеньку – будто лишили силы и сна. В неизвестности пребывать о возлюбленном – худшая из отрав.

К счастью, в доме оставалась Анна Николаевна, Аннушка-калмычка, добрый кусковский ангел. Много лет назад, когда Калмыкия «вступила под руку» русского царя, стало модно брать в богатые дома детей-сирот из дальних присоединенных земель. Так калмычка Аннушка попала к Черкасским, а Варвара, супруга Шереметева, без памяти ее полюбила. Ей писал письма Петр Борисович, с нею была дружна Паша Ковалева, знала: можно иной раз заглянуть в покои ее в господском доме – вдруг какое известие будет о молодом графе? Не прошло и недели со дня отъезда хозяев, как она поднялась на второй этаж. Аннушка встретила радушно, блестя черными глазками, которые Варя Черкасская называла «глазыньки-таракашечки».

Гостья скромно оглядела малиновые обои с зелеными травами, круглый стеклянный фонарь – тоже новинку, и села возле простого стола из осинового дерева.

– Как живете-можете, Аннушка? Что нового слыхать?

Словоохотливая Аннушка обрадовалась: есть с кем обсудить письма, которые шлет ей граф из Петербурга.

– Что творится в том Петербурге! Холода страшенные, камельки во дворцах еле греют, бедный наш батюшка совсем замерзает…

– Их сиятельства не заболели? – встрепенулась гостья.

– Не трудно простудиться! – Аннушка взяла в руки пачку писем: – Вон сколько прислал!

– Разве доктор Ладо не с ними? – спросила Паша.

– С ними-то, с ними, да только разве доктора спасают от болезней? Вот послушай, что пишут его сиятельство: «8 декабря 1782 г. Анна Николаевна! Доехал я до Санкт-Петербурга. Сам удивляюсь, как скоро все. Уже восьмой день пошел… Слава богу, приезд мой был чрезвычайно милостиво принят; обедал я у императрицы и великих маленьких князей видел… Стол был сервирован кушаньями в две перемены, на золоченом сервизе… После стола Ее Величество благоволила отсутствовать… А вечером был бал и после давали оперу “Орфей”».

– Ой! – не удержалась Пашенька. – «Орфей», должно быть, красивая опера! И артистки там – не чета нам.

– Что ты, милая, голубушка, да такой голос, как у тебя, раз в сто лет бывает!.. Я ему на то письмо ответствовала, мол, скушно без вас, дедушка, уж две недели прошло – как год целый. А вот послушай-ка, еще что они пишут: «Я теперь спешу ехать во дворец: праздник сегодня. Вздумай только: я всякий день во дворце по два раза. Сам дивлюсь, как меня достает… Здесь все суетятся, и я тоже должен… Остаюсь доброжелательный ваш друг Г.П.Ш.».

– Миновало три дня – снова письмецо прислали его сиятельство, – похвасталась Аннушка: – «Анна Николаевна! Два письма от вас я здесь получил. Надеюся, что и вы тоже получили два письма… Стужа здесь великая, а я должен всякий день выезжать во дворец, где никогда так холодно не бывало и ветрено, особливо в зале, а в церкви, как во дворе… Я один почти никогда не обедаю. Квартира моя довольно дымна по утрам, здесь везде фигурные печи. Я не знал, как скучно для меня здешнее житье: образ жизни здесь иной, чем в Москве. Там мало дамы говорят, а здесь очень много…»

«Знать, интересно говорят, – подумала Параша. – Должно, Николаю Петровичу по душе не то, что тут… все арии да уроки…»

– Я в ответ нашему батюшке все в подробностях описываю, на каждое его известие свою реляцию даю, – улыбнулась Аннушка. – Он это любит. (Старый граф ценил свою «услужницу» именно за то, что любые его слова принимала близко к сердцу, сочувствовала, а иной раз могла дать и дельный совет.)

«Ах, Петр Борисович, – сокрушалась про себя Паша, – что же вы ни слова про сына вашего не напишете?» Но именно в ту минуту Аннушка как раз читала приписку от молодого графа.

«Аннушка, голубушка, здравствуй, это пишет Николай Петрович. Поклонись от меня княгине и Парашеньке. Скажи Татьянушке, что я, слава богу, здоров».

«Княгине Марфе Михайловне и мне, значит, – поклон, а Тане сообщает, что жив-здоров», – с бьющимся сердцем подумала Паша.

Уходила она почти счастливая.

И все-таки… Миновали рождественские дни, Новый год, а ей, Паше, ни словечка, ни единой строчечки. И опять понесли ее ноги к Аннушке. На этот раз даже не решилась пройти в комнату, остановилась возле шкафа китайской работы, черного, с позолотой, обратилась в слух: может, известно, когда их сиятельства вернутся домой?

Анна Николаевна обрадовалась гостье – приятно похвастать письмами хозяина:

– Послушай, Пашенька, что пишут его сиятельство! «Нет возможности все мои беспокойства описать, и удивляюсь, как я это сношу. Обедаю не во всякое время, ложусь спать за полночь. Всякий день зовут, всякий день три обеда, не знаю, куда попасть. Вчерась был на ассамблее у князя Александра Михайловича, где меня запотчевали и заласкали; танцы были великие, Матюшкина все свои грасы показывала… Теперь лишь приехал из дворца и устал очень. Завтра португальский министр дает бал и зовет весь парад… Больше писать не могу: темно становится. Пребывая навсегда ваш доброжелательный друг – Г.П.Ш.».

– Парашенька, ты как мыслишь, верно ли пишут они насчет своего здоровья? Ну как такое выдержать? Может, огорчать нас не желают?

– Что вы, Аннушка, неможно, чтобы граф писал неправду…

А та не умолкала:

– Это только подумать, как они, бедные, там живут! Всякий день по три-четыре обеда, а после – ни полежать, ни поспать, а ведь граф больны: подагра, правый бок тяготит и сердце тоже… А там щеголять надо… Хорошо, хоть в карты выигрывает, здесь-то я его все в дурачках оставляю… Во дворце мерзнут все, никак не согреются, кашляют да сморкаются… Ты садись, садись к печке ближе, Пашенька! Что стоишь?

Гостья присела.

– Бедный дедушка! Живет не как хочется, поневоле, это же какое ему мученье! От беспокойств устает, скучает. Так и пишет: «Дон-дон-дон, а дома лучше…» Стужа превеликая и кормят, как гусей иль поросят… Да еще концерты эти… Жабетти пищала, пишет, помнишь ее?

– Это которая у нас была, пела с Камаскино? – вспомнила Паша. – Какие певицы!

– И-и-и! Большого удовольствия те певички нам не сделали.

Паша ждала приписки от Николая Петровича, но Аннушка вдруг бахнула:

– Старый граф, дедушка, скоро едет, молодой остается в Петербурге, дела у него с Павлом Петровичем, наследником. Ты же знаешь, они старые товарищи.

«Значит, не приедет, – с тоской подумала Параша, – и когда ждать – неведомо». Не один день потом маялась она черными мыслями. А потом вдруг решила: такое в последний раз! Сама не знала, что сделает, только не будет больше того! Крепостная она, но не значит, что безвольная! И что-то с того дня в ее характере переменилось…