Несколько учеников Навигатской школы в воскресный день отпустили в свободное плавание. Была Масленица. Все знали, что Шереметевы по воскресным дням пускают в парк всех гуляющих. Народу набралось уйма, сделаны были две горки, где можно было кататься, стояли качели, украшенные цветными лентами, носили сбитень, тарелки с блинами всех сортов. Публика гуляла. Трое мальчиков-гардемаринов еще робели, но Миша Ефремов, наш бедовый Михаил, так осмелел, что поглощал блины без стеснения и даже решил показать какой-то свой номер на террасе барского дома. Нацепил на себя что-то темное и лохматое и объявил: сейчас я покажу вам, как ходит медведь. Ноги его были до колен закрыты шкурой, ступал он короткими, маленькими шажками. Ведь у медведя ноги короткие, зато руки могут обхватить всего человека. Эти короткие шажки выглядели очень смешно, публика радовалась. Он так осмелел, что сбросил с себя эту шкуру и сказал: «А сейчас будет казачок». Сзади раздались звуки скрипки и балалайки, и зазвучал всем известный танец «Казачок». Миша крутился, выкаблучивался, и это было весело. Тут к нему подошла Таня Шлыкова, известная кусковская танцорка, и они вдвоем так отплясывали этого «Казачка», что Татьяна раскраснелась до самых ушей. И оба хватали у проходивших слуг блины и заталкивали их в рот. А кто-то уже пел: «Блины горчишные, на браге кислые, кто их ест, у того щечки бывают красные и круглые». Потом прогуливались, и Миша уже шел рядом с Татьяной. Он догадался пригласить:
– А что, если мы с тобой, Танька, покатаемся на качелях?
– Не Танька, а Таня, – поправила девушка.
Они качались, вверх-вниз, вверх-вниз. Вдруг Миша остановился:
– Ты, Танька, погоди сейчас. Я тебе покажу класс. Есть качели, на которых можно вкруговую качаться. Тебе нельзя, а я тебе покажу.
Таня с замиранием сердца смотрела, как бесстрашно этот парнишка сделал целых два круга, а потом соскочил.
– А где вы, актерки, живете?
– У нас есть актерская Слободка. Вон там, далеко, стоит деревенская Слободка. Поближе, наша актерская и мой домик.
– И какой твой домик? – заинтересовался Миша.
– А на моем домике петушок на трубе, – засмеялась Таня.
Дело шло к вечеру, гулянья продолжались, на застывшем пруду катались на деревянных коньках, бегали взапуски, перегоняя друг друга. А Мишка, похоже, что-то задумал. Отошел в сторонку, сел рядом с гармонистом и задумался надолго. Тем временем наступил холодный мартовский вечер, публика начала расходиться, разъезжаясь по домам, а Мишка все сидел и сидел. Задумал он лихое. Решил залезть в домик Тани, авось никто не увидит. Уже добрался до крыши, притих. В комнате было темно, не горела ни одна свеча почему-то, но парень не сдавался. Вот тут-то его и застукала смотрительница-калмычка:
– Ты что там делаешь, злодей? Эй, слуги!
В темноте Михаила стащили и уложили на скамью для наказания.
Смотрительница-калмычка приказала:
– Ложись на живот и не двигайся. А вы берите палки и всыпьте ему двадцать ударов куда надо.
Вся спина и то, что ниже, покрылись красными полосами. Боль была сильная. Калмычка сказала:
– Лежи, не двигайся до рассвета.
Он лежал. Двигаться было просто невозможно. Все это увидела Татьяна и, как рассвело, потихоньку пробралась к скамье наказания. Спросила:
– Сильно больно? Ох, злое лихо, злое лихо. – Таня начала почти неощутимыми движениями пальчиков касаться его спины, втирая что-то прохладное. – Учти, Миша, на всякое злое лихо находится доброе тихо. Я тебя помазала мазью, вот даю тебе еще маленькую баночку. Придешь домой, еще помажь – станет легче.
Миша пробрался к своему месту в комнате, рядом были еще два друга, только раздавался храп, так крепко они спали. Миша зажег свечу, взглянул в тетрадь и ахнул. В тетрадке по черчению стоял «кол». «Вот злодей учитель! – подумал он. – Что я виноват, что моя линейка сломалась, и я начертил от руки. Неровно начертил. А он поставил кол. Ох, горемычный я». Спина болела, и, похоже, не только от порки, но и повредилась на качелях. Михаил лег на живот с тихим стоном, подумал про себя, что гардемарины – народ гордый, что он ни за что больше не пойдет в это Кусково, и не сразу, но все же заснул.