В XVIII веке правили исключительно женщины, потому что Великий Петр указал им дорогу и предопределил будущее. Они жили по его заветам. И в блестящей форме осуществила окончание этого века Екатерина Алексеевна.
Зато следующий век (который мы называет золотым) оказался чисто мужским. Более того, все из пяти государей этого века, кроме одного, подверглись насильственной смерти. Можно сказать, что четверо умерли не по своей воле.
Павел I 11 марта 1801 года стал жертвой заговора, император Александр I, любимец Екатерины, победил Наполеона, создал лицей, однако в конце жизни его охватили сомнения и чувство вины перед отцом. Внезапно, уехав в Таганрог, он там и скончался (хотя есть версия, что это был его побег от тягот царской власти и якобы он ушел в Сибирь и стал старцем). Следующим царем должен был стать Константин, но он отказался от трона ради любви прекрасной незнакомки. И Николаю, третьему сыну Павла, пришлось в течение одного-двух дней принять решение и согласиться стать царем, не готовясь к этому, не рассчитывая на это.
Сначала испытанием для него стал великий пожар в Зимнем дворце. Следующее испытание было посерьезнее: 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь вышли полки. И от 6 утра до 9 вечера Николай I (не без Божьего благословения и воли небес) сделал все, чтобы восстание декабристов не распространилось на окрестные улицы, а за ними на весь Петербург и на всю Россию.
Он смотрел спектакль «Ревизор» по Гоголю, смеялся вместе со всеми и, улыбаясь, заметил: «Всем досталось, но больше всего мне». Видимо, был находчив и самокритичен. А тут в Петербурге появился маркиз де Кюстин и написал книжку о России, представив страну в самом отвратительном виде. Николай швырнул книжку в угол: «Мы его спасли от революции, а он ни слова благодарности!» Зато, встретившись с Пушкиным однажды, они проговорили не один час. И царь сказал: «Никогда не видел более умного человека».
Николай был физически силен, внешне очень красив, железная воля читалась в его поступи, в его взгляде. Даже говорили (по рассказам моего прадеда), что он владел гипнотическим взглядом. Так что с 1825 до 1855 года он держал Россию в крепких властных руках.
Очень похожа на отца была старшая дочь Мария, можно сказать – его точная копия. Волевые темные глаза, короткий нос, правильной формы голова, похожая на огромное яблоко. Жена Николая родила ему семерых детей, и он сразу назвал ее «ангел мой, ты будешь моей хранительницей». Так и было.
Войну начала Турция, давно жаждавшая захватить Крым, хотя бы часть его, и прежде всего Севастополь с его удобными бухтами. К Турции присоединились и Швеция на севере, и страны, жаждавшие возвращения Молдавии и Валахии, Черноморское побережье Кавказа и народы Закавказья. Все хотели обратно свои земли. Но и на самом крайнем востоке, на Камчатке, обнаружились войска, которые хотели отхватить часть Русской земли. Вот этот сон Сергея.
Страна оказалась окружена со всех сторон недоброжелателями, жаждущими оторвать кусок. И Николай – в нем не было желания думать о своем здоровье, о своей жизни. Может, даже, напротив, он выходил в зимние дни на смотр на площадь в легком мундире. «Еще один легкий грипп, но я его перенесу», – был уверен император.
Однажды на выставке в Третьяковской галерее я увидела работы художника Гау, прекрасного графика, – два портрета. На одном из них – жена Николая, на втором – Наталья Николаевна Пушкина. Поразило меня сухое, сдержанное лицо императрицы, без внутреннего стержня или определенного внутреннего мира, и полная противоположность Наталья. Ее лицо просто дышит поэзией. Дело не в красоте, а именно в выражении внутреннего поэтического мира. В сравнении этих двух портретов можно было сделать вывод, что Пушкин оценил не просто красоту, а оценил ее внутренний мир, которым она дышала. Однако вернемся к завершению жизни Николая I.
Казалось, власть его укреплялась, казалось, он сделал немало добрых дел, хотя в школе его нам называли Николай Палкин. Уверенный в себе, как бы рожденный властвовать, вдруг царь получил извещение: «Турки собираются взять Севастополь». Видимо, крепнущая Россия заставляла уже тогда желать ослабления этой огромной державы, к туркам присоединились и другие страны. Так началась Крымская война.
Несколько европейских стран решили присоединиться к Турции, им не нужна была сильная Россия. Может быть, они боялись чрезмерного укрепления ее на южных границах. Положение было тяжелое, можно сказать отчаянное. Молодой Лев Толстой поехал, чтобы дать подлинные записки о состоянии портового города. Вот что он писал:
«Утренняя заря только что начинает окрашивать небосклон над Сапун-горою; темно-синяя поверхность моря сбросила с себя уже сумрак ночи и ждет первого луча, чтобы заиграть веселым блеском; с бухты несет холодом и туманом; снега нет – все черно, но утренний резкий мороз хватает за лицо и трещит под ногами, и далекий неумолкаемый гул моря, изредка прерываемый раскатистыми выстрелами в Севастополе, один нарушает тишину утра. На кораблях глухо бьет восьмая склянка.
На Северной денная деятельность понемногу начинает заменять спокойствие ночи: где прошла смена часовых, побрякивая ружьями; где доктор уже спешит к госпиталю; где солдатик вылез из землянки, моет оледенелой водой загорелое лицо и, оборотясь на зардевшийся восток, быстро крестясь, молится Богу; где высокая тяжелая маджара на верблюдах со скрипом протащилась на кладбище хоронить окровавленных покойников, которыми она чуть не доверху наложена… Вы подходите к пристани – особенный запах каменного угля, навоза, сырости и говядины поражает вас; тысячи разнородных предметов – дрова, мясо, туры, мука, железо и т. п. – кучей лежат около пристани; солдаты разных полков, с мешками и ружьями, без мешков и без ружей, толпятся тут, курят, бранятся, перетаскивают тяжести на пароход, который, дымясь, стоит около помоста; вольные ялики, наполненные всякого рода народом – солдатами, моряками, купцами, женщинами, – причаливают и отчаливают от пристани.
– На Графскую, ваше благородие? Пожалуйте, – предлагают вам свои услуги два или три отставных матроса, вставая из яликов.
Вы выбираете тот, который к вам поближе, шагаете через полусгнивший труп какой-то гнедой лошади, которая тут в грязи лежит около лодки, и проходите к рулю. Вы отчалили от берега. Кругом вас блестящее уже на утреннем солнце море, впереди – старый матрос в верблюжьем пальто и молодой белоголовый мальчик, которые молча усердно работают веслами. Вы смотрите и на полосатые громады кораблей, близко и далеко рассыпанных по бухте, и на черные небольшие точки шлюпок, движущихся по блестящей лазури, и на красивые светлые строения города, окрашенные розовыми лучами утреннего солнца, виднеющиеся на той стороне, и на пенящуюся белую линию бона и затопленных кораблей, от которых кой-где грустно торчат черные концы мачт, и на далекий неприятельский флот, маячащий на хрустальном горизонте моря, и на пенящиеся струи, в которых прыгают соляные пузырики, поднимаемые веслами; вы слушаете равномерные звуки ударов весел, звуки голосов, по воде долетающих до вас, и величественные звуки стрельбы, которая, как вам кажется, усиливается в Севастополе.
Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникли в душу вашу чувства какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах…»
«…Вы входите в большую залу Собрания. Только что вы отворили дверь, вид и запах сорока или пятидесяти ампутационных и самых тяжело раненных больных, одних на койках, большей частью на полу, вдруг поражает вас. Не верьте чувству, которое удерживает вас на пороге залы, – это дурное чувство, – идите вперед, не стыдитесь того, что вы как будто пришли смотреть на страдальцев, не стыдитесь подойти и поговорить с ними: несчастные любят видеть человеческое сочувствующее лицо, любят рассказать про свои страдания и услышать слова любви и участия. Вы проходите посредине постелей и ищете лицо менее строгое и страдающее, к которому вы решитесь подойти, чтобы побеседовать».
«…Навстречу попадутся вам, может быть, из церкви похороны какого-нибудь офицера, с розовым гробом и музыкой и развевающимися хоругвями; до слуха вашего долетят, может быть, звуки стрельбы с бастионов, но это не наведет вас на прежние мысли; похороны покажутся вам весьма красивым воинственным зрелищем, звуки – весьма красивыми воинственными звуками, и вы не соедините ни с этим зрелищем, ни с этими звуками мысли ясной, перенесенной на себя, о страданиях и смерти, как вы это сделали на перевязочном пункте.
Пройдя церковь и баррикаду, вы войдете в самую оживленную внутреннею жизнью часть города. С обеих сторон вывески лавок, трактиров. Купцы, женщины в шляпках и платочках, щеголеватые офицеры – все говорит вам о твердости духа, самоуверенности, безопасности жителей.
Зайдите в трактир направо, ежели вы хотите послушать толки моряков и офицеров: там уж, верно, идут рассказы про нынешнюю ночь, про Феньку, про дело двадцать четвертого, про то, как дорого и нехорошо подают котлетки, и про то, как убит тот-то и тот-то товарищ».
«…Итак, вы видели защитников Севастополя на самом месте защиты и идете назад, почему-то не обращая внимания на ядра и пули, продолжающие свистать по всей дороге до разрушенного театра, – идете с спокойным, возвысившимся духом. Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, – это убеждение в невозможности взять Севастополь, и не только взять Севастополь, но поколебать где бы то ни было силу русского народа, – и эту невозможность видели вы не в этом множестве траверсов, брустверов, хитросплетенных траншей, мин и орудий, одних на других, из которых вы ничего не поняли, но видели ее в глазах, речах, приемах, в том, что называется духом защитников Севастополя. То, что они делают, делают они так просто, так малонапряженно и усиленно, что, вы убеждены, они еще могут сделать во сто раз больше… они все могут сделать».
Видимо, в жизни картина была еще более страшная, чем в рассказах Толстого. Знал ли Николай такие подробности, читали ли ему донесения, мы не знаем.
Моральное состояние его было таково, когда он не смог защитить свое государство от этой войны, что он вдруг оказался бессилен, он оказался надломлен и болезнь его охватывает.
В Крыму было холодно, но в Петербурге, где находился Николай и вся его свита, были настоящие декабрьские ветры. Царь должен был осмотреть выстроившихся солдат и офицеров. Он вышел в легком кителе и, по всей видимости, простудился. Прошло два-три дня, он сказал: «Нет, я буду здоров» – и через три дня снова велел выстроиться солдатам и офицерам на плацу и вышел к ним. А ветер был гораздо более сильным, мороз усилился. Есть версия о том, что человек по имени Марту якобы дал Николаю пузырек с какой-то жидкостью. Была ли это отрава, или Николай сам хотел прекратить свое существование? Известия и с Камчатки, и из Крыма, и из Средней Азии – все были не просто неутешительные, они были очень тревожные и тяжелые. Царь впервые потерял веру в себя и в свое провидение. Его лечили как могли, но прошло еще какое-то время, и новый его выход, опять в кителе на встречу с солдатами, закончился, видимо, или воспалением легких, или короткой формой гриппа. Было похоже, что он искал смерти.