Еще в детские годы Сергей любил рассматривать через микроскоп маленькие подвижные существа. И комара, и перышко птицы, раз даже в московском их доме на подоконнике обнаружилась целая армия красно-белых жучков. К всеобщей радости, оказалось, что имя им – божьи коровки и увидеть их, да еще и в таком количестве, – хорошая народная примета.

В две или три поездки во Владимиро-Суздальскую Русь, подружившись с тамошним губернатором Иваном Михайловичем Долгоруким, Сергей наблюдал вновь шествие в животном мире. Долгорукий оказался любителем охоты и рыбалки; кроме того, он был весьма находчив и остроумен, обладал ироническим взглядом на жизнь и свою физиономию окрестил словом «балкон», так как его нижняя челюсть выступала вперед верхней. Словом, Иван Михайлович ничуть не был похож на губернатора. Вдобавок признавался:

– К амурам я не склонен, но от женской красоты теряю память. Веришь ли, еще восьми лет не было, а как-то раз в доме нашем гостила красавица Львова. За столом рядом с нею сидел такой страшный и уродливый старик, что я (прости господи!) запустил в него вилкой. Как это может быть, что такой урод сидит рядом с такой красотой.

– Наверное, и жена у вас красавица? – Он еще не встречался с губернаторшей, которая была в отъезде.

– Да не сказал бы, – ответил Иван Михайлович.

Судьба Евгении Сергеевны Смирной заставляет вспомнить о «Капитанской дочке» Пушкина. Ее отца так же казнил Пугачев, она осталась с матерью и была привезена в Москву еще совсем маленькой девочкой. Матери ее с помощью высоких покровителей удалось пристроить ее на обучение в Смольный, который Евгения блестяще окончила. У нее был чудный голос и прекрасный слух. Она прекрасно пела. Долгорукий услышал ее голос и сразу же подумал: «Вот на этой девушке я женюсь». И так она была хороша, что ее обыкновенная внешность совсем не имела для него значения.

– А еще – ох и любил я танцевать! Однажды так танцевал с женой одного помещика, и она такая прекрасная, мы танцуем с упоением. А она наклоняется ко мне и говорит: «Вы знаете, мой муж такой ужасный человек, он так ревнует, что может запереть меня в чулан на всю ночь, стоит мне посмотреть на кого-нибудь при нем. Как ужасна судьба женщин, как мы несчастны – страдаем от несправедливости мужей-деспотов». Ну и конечно, вышла ссора с этим помещиком, чуть не дошло до драки. – Он засмеялся и развел руками. – Вот так бывает.

Спустя год Сергей Григорьевич снова приехал во Владимир, и снова они с Иваном Михайловичем вышли на охоту. Был март, они шли по полю, с которого только что сошел снег. Оголилась прошлогодняя трава и листья, серые, сухие, запыленные. Они остановились вдохнуть свежий воздух, и вдруг – что это? – сухой лист стал двигаться, будто от ветра, но ветра не было.

– Иван Михайлович, – замер Строганов, – что это? Как это?

Тот отмахнулся:

– Так весна же пришла, вот они и идут. Это же лягушка, оживает после зимы. Сейчас самое время, солнышко начинает прогревать, выползают змеи, ящерицы, лягухи.

И вправду, Сергей пригляделся, огромная, похожая на жабу, вся в листьях, прилипших к ее спинке, лягушка, повинуясь зову природы, медленно-медленно ползла, тяжело вздыхая, как старушка.

Вечером московский гость и губернатор после ужина устраивались в креслах у камина и Долгорукий то рассказывал про своего дядю, казненного при Бироне, то читал свои вирши. На что Строганов был к стихам равнодушен, но эти ему нравились: о богатстве и бедности, о добрососедстве и дерзостях.

В другой раз сидели они на дачке губернаторской – с открытым окном, верандой, и был месяц май. Снова Строганову выпало стать наблюдателем торжественного и где-то устрашающего шествия – огромное количество серых гусениц вползли в окно и сразу направились вверх по стене. Их было много, и ползли они все вместе, как один организм. Поднялись по стене на потолок, проползли по потолку, затем спустились по стене, проползли в другую комнату, снова поднялись на потолок и, не теряя направления, так же выползли наружу и устремились дальше. Как будто что-то гонит их в одном направлении, как будто они точно знают, куда идут и зачем. Иван Михайлович и Строганов молча, пораженные, следили за этим перемещением. Удивительная жизнь – через некоторое время эти гусеницы превратятся в куколок, из куколок – в прекрасных, а может и не очень, бабочек. Которые проживут яркую, легкую, но такую короткую жизнь.

Оказалось, что князь Долгорукий приобретает портреты красавиц, два портрета он показал Строганову, и тот, не сомневаясь, заметил:

– Красивые. А которая из них ваша супруга?

– Ее здесь нет. У нее другая красота, особенная.

– Да, и в чем же?

– Мне повезло, как Гриневу у Пушкина. Увы, батюшка ее был комендантом крепости при Пугачеве. – Князь вздохнул, кажется смахнул слезу, и добавил: – Пугачев убил ее батюшку и оставил сиротой ее и ее маленьких братьев и сестру. Мать увезла ее в Петербург, кинулась в ножки государыне с просьбой не оставить сирот без попечения. Обо всех позаботились. Моя капитанская дочка была взята без оплаты в Смольный. Однажды на репетиции в театре услышал я новую актрису, голос у нее был удивительный. А как узнал я ее историю, тут-то мое сердце и растаяло. Сирота она, но голос! Вот как услышал я ее в первый раз, так и не смог расстаться. С тех пор мы с ней всегда вместе – и живем и поем – а как мы исполняем «Севильского цирюльника»! Она не красавица, но душевные ее качества таковы, что лучше ее не найти в целом мире.

Строганов помолчал и задумался. Отец его чуть ли не Дон Жуан, всегда влюблен, а что же он, Сергей? Вспомнил, как во времена Ивана Грозного его предки пошли на Южный Урал, по реке Чусовой. Конечно, сопротивление было, но царь повелел, вот и пошли они вперед, покорять богатые широкие земли. Глухие места, могучие деревья, широкие реки. И запел песню, простая по мелодии, но описывающая как раз историю покорения Сибири Ермаком. В минуты раздумий он начинал петь и это помогало ему приводить в порядок разрозненные мысли, обдумывать дальнейшие планы, создавать новые проекты.