Французы обстреливали Москву из мортир и пушек. Стремились уничтожить Кремль, но снаряды падали поблизости. На Воздвиженке снаряд попал в монастырь, и деревянные постройки мгновенно вспыхнули. Ополчение, в котором состоял Сергей, было распущено. И молодой боец Сергей Григорьевич ходил и ходил по бывшей столице. Не то чтобы душа его «рыдала и плакала», он отмечал, на какой улице в какой степени сгорел тот или иной дом.

На Садовом кольце года три назад граф Шереметев закончил строительство странноприимного дома для сирых, убогих и раненых. В том доме лежали не только раненые русские, но и французские солдаты. Таково было распоряжение главнокомандующего Московским военным округом графа Ростопчина.

А в доме на Мещанской вдруг поднялось огромное пламя, горит еще один дом. «Где же пожарные? Где граф Ростопчин, командующий Московским округом?»

О Ростопчине надо рассказать особо. Удивительный человек. Именно он издал указ о том, чтобы усилилось наблюдение во всех пожарных каланчах. Чтобы как заметили, где что горит, немедля посылать туда команду для тушения.

Москва загоралась от французских снарядов, а уж потом пожары расширялись. Кто были эти поджигатели? Одни говорили: только французы, а другие: мол, и русские не отставали. Однако не слышали, чтобы Ростопчин наказал кого-то из русских. Это был действительно странный человек. Поняв, что москвичи впадают в уныние, он решил выпускать сатирические листы против французов. Первые заглавные буквы на таких листах манифестов возглашали насмешливое «Ох уж эти французы». Он давал простор своему сатирическому перу, высмеивал французскую так называемую веселость, а скорее глупость.

С легкого пера Ростопчина слышала историю о том, что на окраине Москвы один французик подглядел, что хозяйка избы протопила печь и куда-то вышла. Он пробрался в избу, прижался к печке, снял сапоги, да и забыл про Бонапарта, про Париж, так ему стало хорошо. «Никуда отсюда не уйду». А по русскому календарю в те дни начался Покров, ударили морозы. Прячьтесь, французы! Надевайте женские шали, юбки…

В близком Гороховом переулке Сергей натолкнулся на искореженный двухэтажный дом. На скамейке сидел горемычный дед и рядом мальчик, видимо, его внук, – оба плакали.

Сергей остановился и каким-то взыскующим голосом спросил:

– В чем дело? Отчего так горюете? Ваш дом же не весь разрушен, его можно восстановить. Каким он был прежде?

Парнишка отвечал, вытирая слезы:

– На втором этаже была большущая веранда, огромный ларь, полный муки, всякие припасы. А какие у нас были наличники на окнах, ни у кого таких не было…

Сергей строго заметил:

– Чем слезы лить, ты лучше бы нарисовал по памяти, какая веранда была, какие наличники. Надо же восстанавливать. Этот дом еще может жить.

– Да не умею я!

– А надо, надо уметь! Пол-Москвы разрушено, надо дома восстанавливать, какие возможно. А ежели невозможно, то новые возводить! – и зашагал дальше.

А в голове его уже родилась мысль. Надо открыть курсы для олухов, которые даже не могут линию провести. Он шагал быстро, но мысль его звучала все громче и бойчее.

«У Строгановых на Урале дела промысловые идут хорошо, в Москву поступают сотни и сотни монет. Почему бы не выделить из тех денег средства на школу технического рисования?»

Но у Сергея Строганова был другой план.

В самом центре Москвы, в бывшем доме губернатора со знаменитой посеребренной лестницей с балясинами, открыл бесплатную школу технического рисования и искусств, чтобы было кому восстанавливать утраченные дома.

Это мирное дело, славное дело, но самому Сергею Строганову надо возвращаться на войну.

Кутузов выступал за то, чтобы наша армия остановилась на границе с Европой. Русские солдаты пылали жаждой мести и хотели дойти до Парижа.

Наполеон так и не дождался ключей от Москвы. Как же Москва была спасена? Пушкин очень четко и емко выразил эту мысль: «Кто тут нам помог?.. Барклай, зима иль русский Бог?»

Французы ушли. Несколько дней стояла тишина. И постепенно одна за другой, вначале одинокие, потом подхватывали другие, начали звонить в колокола уцелевшие колокольни. На Арбате, в Кускове, в Кремле, то там, то тут. Они не несли радость, звон шел торжественный и печальный. Город оживал, город начинал новый отсчет времени.

Сергей Григорьевич Строганов шел по горевшей Москве. Звонили колокола, медленно, редко, печально… Это напомнило Сергею деревенские уральские игры – веревка на столбе и дети, оседлавшие веревочную петлю, носились вокруг столба – кто далее, кто выше!

Но еще более эти удары напомнили качели, которые поднимали чуть не до неба. Поначалу медленно, мерно, тяжело раскачивая доску на длинных цепях, а потом все выше и выше, все легче и легче…

…По ком звонит колокол? Колокол звонит и по тебе, как напишет потом Хемингуэй.