Григорий Строганов получает распоряжение ехать на Пиренеи. Он и рад, и счастлив, он уже избирает новый путь к цели: не плыть на судне, а ехать сушей. Последуем за ним. Снова – сборы, хлопоты, прощания. На этот раз в столицу прибыл отец Григория и, строго оглядывая высокого, статного, в модном сюртуке сына, напутствовал:

– Желаю я, чтобы ехал ты не по морям-океанам, а… через Киев. Чтобы посетил да и помолился в Киево-Печерской лавре. Киев – мать городов русских, – старший барон откашлялся и протянул мешочек соли, – передашь настоятелю лавры, смолол, есть лучшая очищенная соль. А еще – уральские драгоценные каменья. Первое тебе мое указание. А второе, – он опять крепко прокашлялся, – а второе указание – ежели будешь близ Венеции, – там, слыхивал я, поселился младший Демидов, другой уральский «именитый человек».

Когда-то Петр I посетил уральских промышленников и, не любя титулованную знать, дал Демидовым и Строгановым свое имя: «именитые люди». Отец и сын с силой обнялись, Григорий дал слово, что, мол, все исполню.

И поскакали их лошади в разные стороны – отец поехал в Усолье, в свою контору, в Сольвычегодск, сын к югу.

Григорий безмерно любопытствовал, горел нетерпением, и торопил кучера, лакея и Ваську-денщика. И на другой же день путники были в Киеве. Строганова принял наместник Киево-Печерской лавры, и они вместе отстояли вечернюю службу. Даже пел вместе с монахами (от Дуни хор).

Григорий испытывал странную смесь эмоций – радостное волнение великолепного пения и в то же время некий страх и трепет от близости Бога. Впервые испытал он такое, но постепенно состояние духа его примирилось.

Он уже итальянский язык, что язык тот протяжный, ласковый, что в нем всего 22 буквы. Что неподалеку от демидовской дачи протекает река Брента, о которой слышал он еще в Петербурге. Даже помнил, как перевел начало серенады поэт Козлов. И теперь подмурлыкивал: «Ночь весенняя дышала светло-южною красой, тихо Брента протекала серебристою дугой».

Фаэтон с Григорием Строгановым и его слугой и денщиком проехал Италию. Они насладились красотами Италии и Венеции. Наконец он приблизился к Мадриду. И первое, что захватило нашего барона, ценителя красоты и женщин, заставило его приказать остановиться на обочине дороги. Он соскочил с подножки фаэтона и замер, глядя на танцующую женщину. И не мог оторвать глаз от тонкой талии, гривы вьющихся черных волос и узкой до колен зеленой юбки, которая ниже была вся из огромного количества оборок до самых ступней, лишь слегка прикрывающих тупоносые туфли с красными каблуками. Каблуки эти так отбивали дробь, словно целью их было заколачивать гвозди. А руки ее с кастаньетами то отбивали ритм, то крутились над гордо поднятой головой. И – ни одного взгляда на стоящих вокруг людей, ни мгновенной реакции на мужчин, старательно хлопавших в ритм танца. Танец назывался фламенко, и он сразу покорил Григория. Он и сам бы присоединился к танцорке, но… Слишком важной персоной должен был барон представиться испанскому королю. Так что эти дни он должен и подготовиться, и поселиться где-то, чтобы не уронить достоинство посланнику из Российской империи.