ЦИРЦЕЯ, УЛИСС И ЗМЕЯ

Цирцея. Что говорят твои греки, дорогой мой Улисс? Нашелся кто-то, кто хочет снова стать человеком?

Улисс. Никто. Правда, я разговаривал только с двумя, о которых ты мне сказала, один из них был рыбаком, а другой – крестьянином; жизнь их настолько несчастна и трудна, что я не удивляюсь, что они не желают возвращаться [в человеческий образ], чтобы вновь испытать ее.

Цирцея. Не думай, что я сделала это опять случайно; ведь я хотела, чтобы ты увидел с самого начала, что в этих низших состояниях, которые некогда столь хвалили многие из ваших писателей[26], столько трудностей, что самые низкие и несовершенные животные из всех существующих находятся в лучшем положении, чем они; и они привели тебе доводы в пользу этого.

Улисс. Но вопрос в том, не происходит ли это от их малого знания, они, наверняка, должны были быть людьми нижайшего ума: после того как состояние, в котором они находились, показалось им столь несчастным, они не сумели изменить его.

Цирцея. Гораздо больше ум и благоразумие людей познаются в умении приспособиться жить спокойно в том состоянии, в котором они находятся, чем в попытке его изменить; как, к примеру, совершается обучение игроков хорошей игре в те игры, которые дает им судьба, хотя они и дурные: потому что в одном [случае] действуют только добродетель и благоразумие, в другом – судьба, воле которой всегда стараются как можно меньше подчиняться люди мудрые.

Улисс. Ты знаешь, Цирцея, что ни у какого вида животных не находится больше различий, чем у людей[27], среди которых, если внимательно посмотреть, то увидишь, некоторые обладают таким знанием и таким умом, что они словно подобны богам, а некоторые другие столь малого знания и столь грубого ума, что кажутся как бы зверями, так что заставляют очень часто сомневаться других, имеют ли они разумную душу или нет; этого не случается ни с каким другим животным, потому что если ты понаблюдаешь львов и медведей, и животных любого другого вида, ты увидишь очень мало отличий одного от другого. И эти двое, с которыми ты заставила меня разговаривать, наверняка, на мой взгляд, из тех, кто мало познал благо или зло, имеющиеся в их положении, и потому поступил подобно всем тем, кто всегда считает гораздо лучшим другое положение, чем их собственное.

Цирцея. Если бы благо и зло, которые случаются с человеком в том положении, в котором он живет, должны были бы познаваться только умом и интеллектом, я бы посчитала, что ты сказал правду. Но они познаются через испытание (pruova), и опыт, как ты знаешь, позволяет каждому познавать вещи, как они есть[28]. Но будь тверд; поговори-ка с той змеей, которая пересекает дорогу перед нами; потому что, если я хорошо помню, тот, кого я превратила в нее, был грек, и он удовлетворит тебя, возможно, гораздо лучше, чем сделали эти. А я по этой причине предоставляю ему возможность ответить тебе и разговаривать.

Улисс. Должно быть, она [змея] поняла, что я говорю о ней, так как остановилась, чтобы пристально посмотреть на нас.

Цирцея. Возможно, так и есть в действительности. Но поговори с ней, а я между тем пойду провести время среди своих нимф на берегу моря.

Улисс. Я имел большое удовольствие поговорить с этими двумя животными, хотя и не смог убедить их в том, чего хотел и что является истиной, так что [теперь] я расположен поговорить с этой змеей. Змея! О, Змея!

Змея. Чего ты хочешь, Улисс? Но, боже мой! Я понимаю, я говорю: неужели вновь стану когда-нибудь человеком, как была некогда? Ах, да не угодно это богам!

Улисс. А какова причина, Змея, что ты не хотела бы вновь стать человеком? Может быть, положение, в котором ты жила, а?

Змея. Не это, а сама природа человека, которая, в действительности, не что иное, как приют несчастий.

Улисс. Считай, что я натолкнулся на другого, подобного тем двум. Змея, послушай меня. В моей власти сделать тебя вновь человеком, так как Цирцея позволила мне это, но по моей просьбе, из-за любви, которую я к вам чувствую, ведь у нас одна и та же родина. Теперь я могу сделать тебе этот прекрасный подарок.

Змея. Сделай его все же другому, а я прошу тебя позволить мне закончить свою жизнь таким способом, ведь я наверняка понесу чрезмерные потери, изменив это бытие на ваше.

Улисс. А в чем причина?

Змея. Разве тебе не сказали о ней те, с кем ты разговаривал?

Улисс. Те оба были людьми столь низкого положения и столь малого знания, что я не придаю большого значения их словам.

Змея. Или же они не объяснили тебе причины, почему они не хотят вновь стать людьми?

Улисс. Один из них, кто был рыбаком, сказал мне, что из-за того, что, [будучи животным], он не должен думать, где жить; этой заботы нет у других животных, которые находятся кто в земных норах, кто в лесах, кто на деревьях, кто в воде, а кто в разных других местах. А другой, кто был крестьянином, – из-за того, чтобы не обрабатывать землю, которая, если ее человек не обрабатывает и не засевает, сама по себе не производит для него пищу, как это она делает для других животных.

Змея. А я, который, живя [человеком], был врачом, назову тебе другую причину: она для вас причина гораздо большего несчастья, чем те; вам невозможно устранить [ее], как можно устранить те, с помощью искусства возделывания земли и с помощью архитектуры, в чем человек весьма искусен.

Улисс. И какова она? Скажи-ка мне о ней.

Змея. Слабость телесного строения (complessione), которую дала вам природа, из-за чего вы подвержены стольким видам болезней, что невозможно сказать, бываете ли вы когда-нибудь совершенно здоровыми, как мы. И кроме того, вы никогда не будете смелыми настолько, чтобы не бояться заболеть из-за любого малого нарушения (disordine), которое совершаете.

Улисс. Это, как я только что сказал тем [животным], сделала природа, чтобы мы могли лучше совершать свои действия, чего мы не могли бы делать так легко, если бы она создала нас из материи, жидкостей и крови тяжелых и крепких, как она создала вас.

Змея. Напротив, она это сделала, чтобы создать вас самыми немощными и самыми слабыми животными, какие существуют в мире.

Улисс. И если то, что ты говоришь, было бы все же правдой, разве мы не можем оберегать себя от того, что нам вредит, с тем благоразумием, которое она нам дала?

Змея. В какой-то части – да; но это настолько трудно, что ты понимаешь, сколь немногие это делают. Но хочешь видеть, только ли это сделала она, чтобы быть вашим недругом? Ведь она добавила вам такой ненасытный аппетит в еде и столь неумеренное желание, что вы не перестаете постоянно искать новую пищу, и находя то, что вам нравится, вы не можете затем сдержать себя или [сдерживаете] с огромным трудом, чтобы есть только то, что вам необходимо: откуда в вас рождаются затем множество столь разных и тяжелых болезней.

Улисс. И какова эта пища, используемая нами, которая не была создана природой для нашего содержания и сохранения?

Змея. Как какая? [Виды ее] бесконечны и [это] особенно все те вещи, которые вы используете, чтобы сделать вкусными другие и которые сами по себе не являются съедобными; к примеру, соль, перец и им подобное.

Улисс. Что касается меня, я думал совсем иначе; более того, я слышал, говорят, будто человек без соли не выжил бы.

Змея. Из-за излишеств, возникающих в вас из-за чрезмерной еды и чрезмерного питья, которые необходимо потом высушить. Но если бы вы питались простой пищей и лишь настолько, насколько это необходимо, в вас не возникали бы излишки и их не надо было затем высушивать[29]. Но дело в том, что человек с этими приправами (ибо так называются все те вещи, которые не являются вкусными сами по себе, но делают вкусными другие), делает свою пищу настолько лучше и аппетитнее, что ест ее гораздо больше, чем ему было бы необходимо, побуждаемый удовольствием, которое в ней находит. И кроме того, его еще привлекает и подталкивает разнообразие ароматов в питье, гораздо большем, чем требует его природа, откуда возникает у него много катаров, scese (?), удары (gocciole)[30], подагра, болезнь зубов, отчего затем необходимо их вырывать (чего не происходит ни у кого из нас); и помимо этих у людей случаются из-за этого тысячи других бесконечных болезней.

Улисс. Несомненно, ты говоришь об этом отчасти верно.

Змея. Посмотри теперь на нас, кому природа, поскольку она хотела нам лучшего, не дала столь беспорядочного аппетита; поэтому мы желаем только тех вещей, которые для нас вкусны, и желаем настолько, насколько они нам необходимы. Кроме того, мы также не будем съедать [пищу] мигом. Мы не умеем также разнообразить или смешивать свою пищу таким образом, чтобы она усилила, благодаря удовольствию для нас, наш аппетит. Но разве ты не видишь, что, поскольку вы испытываете в этом затруднения, она заставила нас смешивать с едой те вещи, которые были непосредственно объектом обоняния, с тем, чтобы еда вам больше нравилась и легче вас обманывала? К примеру, можно было бы сказать о москадо[31], который является гнойным нарывом одного из нас, чтобы ты не думал, что это была какая-то ценная вещь, в то время, как нам природа не дала другого удовольствия в обонянии, кроме как от тех вещей, которые нам необходимы, чтобы питаться, и еще лишь настолько, насколько мы нуждаемся в еде.

Улисс. Ах, нет! Это она сделала потому, чтобы мы, нуждаясь в большем объеме мозга (а он по природе холоден), по сравнению с другими животными, могли иной раз для осуществления в нем деятельности внутренних чувств, [стоящих] на службе интеллекта, разогревать его с помощью запахов, которые все по природе горячие; этим мы обязаны природе, давшей нам еще удовольствие и наслаждение от обоняния ароматных вещей; чего она не сделала для вас, получающих наслаждение только от того запаха, который имеет ваша еда.

Змея. Скажу тебе правду. Я не могу решить, является ли потерей или приобретением наличие у вас этого ощущения, более совершенного, чем у нас – настолько больше плохих запахов, чем хороших, вы ощущаете. И, может быть, она еще не сделала того, что вы сами порождаете в своих собственных телах столь большое количество излишков, которые почти все имеют плохой запах, чего не случается у нас? Эта вещь – очевиднейший знак слабости и несовершенства телесного строения вашей природы, всегда подверженной, как я тебе сказал, столь многим и столь разным болезням, которые во всяком случае не известны нам. Увы! Разве не видишь, что только на глазах у вас могут случиться более пятидесяти видов болезней?

Улисс. Но если было бы так, у нас есть способ вылечиться.

Змея. И как?

Улисс. С помощью медицины, в каковом искусстве человек в высшей степени преуспел; и ты должен это знать, поскольку ты был, по твоим словам, врачом.

Змея. Именно здесь я хотел тебя поймать, потому что считаю, что в этом люди гораздо несчастнее, чем мы.

Улисс. А почему? Поведай-ка мне о причине.

Змея. Потому, полагаю, что медицина приносит вам гораздо больше зла, чем блага, и что вы, используя ее, не получаете ни прибыли, ни убытка. И не только я того мнения, ты ведь хорошо знаешь, сколько городов в вашей Греции некогда запретили [труд] врачей и изгнали их от себя[32].

Улисс. И почему это? Неужели ты хотел бы отрицать, что медицина является одним из семи свободных искусств[33], самым истинным и полезным человеку? Смотри, как бы это не шло от тебя, как бы не был ты одним из тех, кто не очень знал медицину и тем не менее ее порицал, по обычаю тех, которые, когда чего-то не знают, говорят, что его нельзя познать и что его не знают другие.

Змея. Не хочу отрицать, что медицина являет собой искусство самое истинное, полезное и достойное многих похвал; не хочу также отрицать, что узнал я из нее мало, согласно той мере, в какой знают ее так же мало другие. Но в той мере, в какой ее можно познать, я познал ее настолько, что считался среди первых врачей Греции; и ты можешь получить хорошее свидетельство этому, так как я знаю, что ты слышал, как бесконечное число раз упоминают Агесима с Лесбоса.

Улисс. Да ну, ты Агесим с Лесбоса, ты или подлинно его дух, чтобы сказать вернее?

Змея. Я, несомненно; чтобы увидеть мир, я прибыл сюда на корабле и был таким образом вместе с моими товарищами превращен в зверя.

Улисс. Я очень рад говорить с тобой, потому что слава твоя еще столь велика в Греции, что, мне кажется, я приобрел бы немало, если бы привез обратно к ним [грекам] тебя человеком, каким ты был.

Змея. Об этом я скажу тебе обстоятельно, чтобы ты не рассуждал [впустую], потому что я никогда не соглашусь на это. И чтобы ты видел, что я это делаю не без основания, говорю тебе, возвращаясь к нашему разговору, что медицину можно рассматривать в двух видах. Во-первых, ее можно рассматривать, как науку; и в этом виде она самая истинная и достоверная, поскольку рассматривает только универсалии, каковые, будучи вечными и неизменными, рождают в нас достоверность. И познавая в этом виде вещи через их причины, она называется наукой и принадлежит к созерцанию, цель которого – познать только истину. И в этом виде ее знают многие, и также я знал в ней свою область. Затем можно рассматривать медицину как искусство; а искусства, как ты знаешь, рождаются из опыта, и в этом виде она самая ложная. Истинность этого признают сами врачи, говоря, что опыт в этом искусстве очень обманчив. И таким образом, она принадлежит к активному, цель которого – действовать и изнурять себя относительно частностей; и в этом виде, признаюсь тебе, она известна как очень незначительная. И опыт показывает вам это целый день: из-за чего обычно в разговоре бытует пословица, что медики лечат каждого на кафедре, но отнюдь не в постели.

Улисс. Ну а откуда ты получил свою репутацию, если ты мало умел на практике?

Змея. Из глупости большинства людей, которые очень часто, не задумываясь о том, что они делают, позволяют себе обманывать в том, что они говорят.

Улисс. Действительно, люди в своих собственных делах близоруки.

Змея. А в медицине более, чем во всех других, из-за присущего им желания жить. И если ты хочешь ясно видеть это, обрати внимание, что за те ошибки, которыми они [врачи] наказывают других, мы платим на вес золота. А ошибки столь многочисленны и столь велики, что беда для нас, если земля их не скрыла, как сказал один из наших греческих мудрецов[34]; будучи однажды спрошен, в чем причина, что он никогда не болел, ответил: «Не связываюсь с врачами».

Улисс. Значит, это хорошо понимал другой наш великий человек, так как говорил, что никакой хороший врач никогда не примет внутрь лекарство.

Змея. Ты должен был также сказать и другое.

Улисс. Что никакой хороший адвокат никогда не страдает. Но еще хуже то, что, чтобы сохранить в уважении этот свой обман, врачи дают понять людям, что принимают лекарства, заставляя заказывать их у аптекарей и посылать домой, а затем их выбрасывают; и я знал тех, кто так делал.

Улисс. Кто не знает, что эта наша жизнь – надувательство. И мы только и делаем, что обманываем друг друга.

Змея. И больший обман, который совершается, совершается там, где бóльшую роль играет вера; потому что в этом обман используют чаще, чем в чем-либо другом.

Улисс. Ты хорошо понимаешь, что обычно говорят: вера больного во врача помогает ему очень часто гораздо больше, чем лекарства; и кто [из врачей] лучше умеет надувать, приобретает больше веры.

Змея. И я знаю, что благодаря умению хорошо говорить и хорошо убеждать, и главным образом женщин, для которых говорят в большинстве случаев врачи, а не благодаря умению лечить, я приобрел себе большой авторитет. Но постой, Улисс, хочешь понять, что люди совершенно не знают медицину? Ведь они применяют к одной болезни [все] больше и больше лекарств.

Улисс. О! Разве не является признаком того, что врач знает [тем] больше в искусстве [медицины], чем больше лекарств он применяет к одной болезни?

Змея. Совсем напротив, применение многих лекарств для [излечения] одной болезни – признак того, что врачи не знают подходящего для нее лекарства. Ибо как все действия имеют только одну собственную причину, которая их производит, хотя они могут быть затем случайно произведены и многими другими (как случается, к примеру, с теплом, которое произведено главным образом огнем и случайно – многими другими причинами, например, трением друг о друга двух кусков дерева, скоплением влажных вещей и другими подобными способами), так всякая болезнь имеет свое собственное [подходящее для излечения ее] лекарство; и тот, кто знал бы его, несомненно, вылечил бы болезнь. Так что, когда ты видишь, что один [врач] дает много лекарств для [излечения] только одной болезни, скажи: он не знает ее собственного лекарства и ищет его. И тогда необходимо, как говорится, чтобы небеса были к вам благосклонны.

Улисс. Итак, подумай, очень ли хорошо мы будем себя чувствовать, попав в ваши руки.

Змея. Ты это понимаешь; однако многие говорят, что лучше взять врача удачливого, чем ученого.

Улисс. Что понимаешь ты под удачливым?

Змея. Такого, у которого видят исцеленной бóльшую часть больных, попавших в его руки; потому что удачливым называется тот, у кого идет хорошо большая часть его дел и который в сомнительных или равных условиях всегда получал для себя лучшее; ведь в медицине, как я тебе сказал, настолько трудно приложить общие понятия (universali) к частным, что больному необходимо иметь добрый жребий; иначе это принесет ему величайшую опасность.

Улисс. Поэтому мы должны сожалеть о людях и их алчности, поскольку они берутся делать то, чего не знают, лишь бы заработать.

Змея. Да, но гораздо больше о природе, которая не позаботилась о вашем здоровье, как она сделала в отношении нас; во-первых, она дала вам строение организма очень слабое и аппетит очень неупорядоченный; и затем она научила вас медицине таким образом, что она для вас скорее ущербна, чем полезна.

Улисс. А что лучшего сделала природа в этом для вас, чем для нас?

Змея. Во-первых, дала нам столь крепкое телесное строение и столь упорядоченный аппетит, что он не влечет нас никогда делать что-то против своей природы. И затем для наших болезней – гораздо более совершенную медицину, чем у вас.

Улисс. Очень хочу, чтобы ты мне доказал это по-другому, нежели на словах.

Змея. Хочу говорить с тобой не о добром и крепком телесном строении – вещи самой по себе очень известной, а об умеренности аппетита. Рассмотри вначале способ, как мы питаемся; ты ведь не увидишь никого из нас, у кого было бы когда-нибудь желание [другой еды, а] не той, которая соответствует нашей природе, и из этой еды [животное] берет только то количество, которое необходимо для его прокормления; а у вас происходит все наоборот, потому что вы желаете тысячи вещей, которые вам вредны, и не умеете также сдерживать себя, чтобы не есть больше, чем вам необходимо, из тех вещей, которые вам нравятся.

Улисс. В самом деле, в этом вы счастливее нас.

Змея. Что скажу еще о питье? Ведь в то время как мы пьем лишь столько, сколько необходимо для нашего сохранения, вы очень часто позволяете настолько увлекать себя удовольствию, которое ощущаете в вине, что не только напиваетесь допьяна, но получаете от этого тысячу разных болезней.

Улисс. Не хочу, чтобы ты судил об этом, потому что [на примере вина] природа показала, что желает нам гораздо лучшего, чем вам, дав только нам эту столь ценную влагу.

Змея. Да, если бы она дала вам вместе с этим умеренный аппетит, чтобы вы не пили вина более, чем вам необходимо; но не сделав так, она впрямь дала в руки любого, кто не имеет ума или кто позволяет себе уступить желанию вещь, которая может не менее вредить, чем помогать.

Улисс. На тему вина ты мог бы говорить [хоть] тысячу лет, потому что я тебе никогда не уступлю.

Змея. Затем, разве вы не позволяете и в любовных делах настолько уступать удовольствию, что получаете от этого очень часто смерть? Этого не случается никогда с нами; напротив, природа настолько считается в этом с нами, что позволяет нам испытывать подобные желания только в определенные периоды; и они бывают только тогда, когда у нас возникает необходимость выбросить этот излишек [семенной жидкости] или когда время более благоприятно для произведения потомства.

Улисс. Да, [но] разве не находятся также и среди нас те, кто всегда расположен к подобным удовольствиям?

Змея. И кто это будет? Кобыла или другие подобные животные, которые общаются с вами, чтобы служить вам в ваших нуждах; возможно, вы даже будете побуждать их к подобным актам ради собственной пользы, чтобы чаще производили потомство. Но переходи дальше к другим вещам, которые требуются для сохранения здоровья. И подумай-ка о воздухе, качество которого очень важно, поскольку мы постоянно дышим, чтобы наполнять им внутренние органы. Кого из нас найдешь ты, кто не живет в таком месте и в такой атмосфере, которые для него являются подходящими и соответствующими, если [только] вы не вырвали некогда нас оттуда силой и не привезли в другое место? Тогда как вы очень часто из-за желания заработать и по тысяче других причин уходите, меняя место, в другие страны, чтобы жить там, где воздух для вас настолько неблагоприятен, что вы приобретаете себе преждевременную смерть.

Улисс. Отрицать это можно с трудом.

Змея. Не хочу рассуждать о сне, диете и других вещах, необходимых для сохранения организма и вашего здоровья, так как вы сами знаете, что не умеете ими пользоваться в должное время. И это происходит потому, что вас побуждают к этому либо искусство, либо ваше собственное воображение; тогда как мы, используя их только когда их требует природа, никогда не ошибаемся; по этим причинам, Улисс, мы подвержены гораздо меньшим болезням, чем вы. И для тех немногих каждый из нас, ведомый природой, умеет сам находить лекарство.

Улисс. И оно надежно?

Змея. Надежнейшее. И на основании этого ты можешь ясно знать, насколько природа полюбила нас больше вас, потому что она научила каждый наш вид целительным средствам от тех недугов, которым он подвержен; и не только вид, но еще и каждого его индивида.

Улисс. Несомненно, ты заставляешь меня сильно удивляться этому.

Змея. Поскольку это кажется тебе столь значительной вещью, я не хочу, чтобы ты удовлетворился [общими] словами. Но посмотри-ка на нас, змей: каждая из нас с приходом весны, чувствуя, что кожа на спине скручивается, из-за того что она зимой стала крепкой и свертывалась в клубок, ест тмин, который заставляет нас сбрасывать эту старую чешую; и затем, видя еще, что ухудшилось зрение, змея прибегает к лечению тем же средством. Разве нет у всех ящериц определенной травы, которая их излечивает, когда они покусаны нами? Разве все олени, когда их кусают фаланги, которые являются видом ядовитого класса, не умеют лечиться, поедая крабов? Когда ласточки видят, что у их птенцов плохо с глазами, разве не умеют все они лечить их чистотелом? Разве черепахи не исцеляют наши укусы цикутой? Разве ласка, когда идет бороться с крысами, не становится сначала, поедая руту, сильной и крепкой? Разве лебедь не лечит свои болезни душицей и дикие кабаны – плющом? Слон не защищается от яда хамелеона листьями оливы? А медведи от яда мандрагоры – муравьями? Дикие голуби, черные дрозды и куропатки не очищаются ли от своих излишков листьями лавра? И домашние голуби, горлицы и курицы – альсиной (alsina)? Кошки и собаки, когда чувствуют боль в животе, разве не прибегают к очищению, поедая траву, смоченную росой?[35] Но что за необходимость рассказывать тебе более длинную историю? Возьми какой тебе угодно вид животных, [и] найдешь, что природа указала ему лекарство против той болезни, которой он подвержен; и не только одному виду, как я тебе сказал, но каждому индивиду его; откуда происходит, что мы не должны покупать труд один у другого, [как вы у медиков], не должны подчиняться сомнительным вещам и то, что хуже, платить кому-то, кто дает нам очень часто смерть, как делаете вы, бедняги. И разве вам не кажется, что чем больше денег вы даете вашим врачам, тем делаете лучше? И что вы также не отбираете [для них] самые ценные монеты, которые находите?

Улисс. В этом мы не все поступаем одинаково. Но что сделаешь? Разве не находится глупцов также и среди вас?

Змея. Нет, Улисс. И запомни это: не найти никакого животного, которому недостает знания, соответствующего его виду, хотя иной раз встретится среди них кто-то, несколько более знающий (docile) и более проницательный, чем другой. Но скажи-ка мне, если среди вас все сумасшедшие носили бы белый берет на голове, не показались бы вы стаей гусей?

Улисс. Вопрос в том, не являются ли те, кого ты называешь сумасшедшими, более мудрыми, чем другие, и не лучшее ли это время [жизни для них], чем у других: так как мне теперь вспоминается, что когда одна женщина спросила некоего человека, который был исцелен, какое лекарство он принимал, поскольку она хотела вылечить своего сыночка, тот ответил, что не хотел ей его указывать, потому что ему бы показалось слишком большой несправедливостью исцелять кого-то от подобной болезни; ибо он полагал, что у него никогда не было более прекрасного времени, чем то, когда он считался сумасшедшим[36].

Змея. И откуда, ты думаешь, это произошло? Не от того ли, что в этот момент он был лишен тех забот, которые держат человека неудовлетворенным, и не знал ничтожества (miseria) человеческой природы?

Улисс. Не хочу сейчас спорить с тобой об этом. Вернемся к нашему разговору; говорю тебе, что, хотя у вас меньше болезней, чем у нас, это происходит потому, что у вас жизнь более короткая, а это есть немалое зло, немалое несчастье.

Змея. Да, возможно, [более короткая] у нас, о которых позаботилась в отношении всех необходимых вещей природа и которые живем всегда здоровыми и без всякой боли, и без всякого страдания; хотя мы также мало скорбим о смерти, так как не предвидим смерть заранее, как вы, и кроме этого, мы не вполне знаем, насколько страшная вещь – потерять существование. Но для вас она [короткая жизнь] была бы величайшим счастьем, потому что жить долго – не что иное для вас, чем более долгое время бедствовать, с такими лишениями и с такими тяжкими трудами вы сохраняете свою жизнь! И когда у вас случается головная боль, вас настолько мучает страх смерти, что для вас гораздо тяжелее боль души, чем тела: она такова, что многие по этой причине, говорили, что вашу жизнь можно назвать не жизнью, но непрерывным бегом к смерти и размышлением о ней[37].

Улисс. Это слова.

Змея. Да разве не было среди вас еще тех, кто, рассматривая ваше ничтожество, говорил, что было бы лучше никогда не рождаться и что из тех, кто рожден, могут называться счастливыми только те, кто умерли в пеленках? И сколько еще было тех, кто, рассматривая ваше положение, сами себя собственными руками предавали смерти, чтобы освободиться от стольких зол? Вещь настолько кощунственная, что даже в мыслях она никогда не появляется у кого-либо из нас.

Улисс. Да, [это] какой-нибудь малодушный, напуганный неумением победить какую-то враждебную судьбу или вынести какое-то несчастье, которое на него свалится: но на одного из этих ты найдешь тысячу, которые не хотели бы умереть.

Змея. Да, но ты не знаешь причину.

Улисс. И какова она? Скажи-ка мне.

Змея. Страх перейти в худшее состояние из-за ужаса, который вызывали у вас многие, писавшие неизвестно о каком царстве Плутона; там, говорят они, существует множество жесточайших наказаний, уготованных для того из вас, кто именно перешел разумный предел, чтобы насытить иной раз немного свои желания, о чем мы даже никогда и не думаем. Но если бы люди поверили, что кончатся вмиг их жизнь и мучения, ты увидел бы вещи, которые заставили бы тебя удивиться: настолько больше среди вас тех, кто бедствует и болеет, чем тех, кто радуется и чувствует себя здоровым[38].

Улисс. Агесим, я вижу, что ты настолько упрям, что не будешь уже никогда способен разумом. Поэтому я не хочу больше спорить с тобой, особенно когда увидел из этих последних [слов], что ты совсем потерял рассудок, начав сомневаться в религии – что именно соответствует зверю, каким ты и являешься. И, конечно, мне немного жаль тебя. И все же из любви, какую я испытываю к тебе, поскольку ты грек, я сумею, если ты хочешь снова стать человеком, вернуть тебе [человеческий образ], так как мне это предоставила Цирцея; поэтому ты сможешь затем возвратиться со мной на свою родину.

Змея. Отнюдь нет. Храни меня от этого навсегда, кто может.

Улисс. Разве ты не видишь, что твое существование несчастно? Разве ты – какое-то животное, обласканное людьми?

Змея. И это то, чем я дорожу, потому что ласки, которые получают животные от людей, – все из-за блага их самих и ради того, чтобы животные служили им для их нужд.

Улисс. Кроме этого, ты тратишь большую часть своей жизни несчастливо и без какого-либо удовольствия под землей.

Змея. О! Вы спите также половину жизни и гораздо беспокойнее, чем мы.

Улисс. Затем, какие у тебя удовольствия? Ты ешь мало, не иначе, чем землю или какое-либо дикое животное; и не пьешь ничего, кроме воды.

Змея. А какое это имеет значение, если я не хочу иного?

Улисс. Еще и познание твое несовершенно, и это приводит к тому, что твои воображение и фантазия очень неясны (смутны).

Змея. А что ты знаешь об этом?

Улисс. Я вижу это на опыте, потому что все вы, другие животные, которые передвигаетесь по земле с помощью тела, закрепляя переднюю часть его своей чешуей и волоча и таща затем заднюю часть, когда вам пересекают дорогу, удаляетесь в другое место и не возвращаетесь путем, который вы проделывали раньше. И откуда это происходит, если не от того, что у вас смутное воображение и нет у вас памяти, как нет ее у мухи. Поэтому вы не определяете себя в одном месте больше, чем в другом, но позволяете вести себя случаю.

Змея. У меня будет воображение смутным, если я снова стану человеком, потому что оно всегда было бы полно благами и причудами (ghiribizzi); тогда как при этом образе [жизни] я живу себе довольный и без всяких забот. И у меня будет еще меньше памяти, пожелай я вернуться в состояние, полное стольких печалей и стольких несчастий. Так что больше не утруждай себя, Улисс, потому что я не желаю этой твоей милости, ведь она бы подчинила меня тысяче болезней, и я бы не смог никогда безопасно удовлетворять желание, более того, из-за любого малейшего расстройства я бы почувствовал тысячу страданий. И что еще хуже, я должен буду беречься от смерти, став калекой, и жить затем всегда изуродованным и больным; так что, иди своей дорогой, а я хочу отправиться в можжевельник поскрести немного чешую, чтобы она могла легче двигаться; где я еще почувствую такое удовольствие и наслаждение, подобного которому, возможно, никогда не испытывал, будучи человеком. Потому что оно будет без оглядки или неприятного ощущения; тогда как ваши удовольствия всегда смешаны с такой горечью (то, что вам не нравится, много больше того, что вам нравится, того, что вас наслаждает), что многие из вас сказали, говоря о них: тысяча удовольствий не стоит одной муки[39].

Улисс. В конце концов я должен [что-то] сделать с животными. И хотя Цирцея дает им возможность говорить и отвечать мне, она, как мне кажется, не дает им ума; потому что они рассматривают только какие-то незначительные вещи, а не то, что важно Но я не хочу тем не менее отстраняться от столь прекрасного предприятия, но хочу вернуться к Цирцее с тем, чтобы она мне позволила говорить с другими животными, которые там есть, чтобы сделать благо тем, кто понимает его; потому что, как говорит пословица: насильно можно сделать зло одному, но благо – никогда.