Улисс. Хотя любовь, которую ты ко мне питаешь, славнейшая Цирцея, и бесконечные услуги, которые я получаю от тебя, – причина тому, что я охотно нахожусь у тебя на твоем красивом и приятном островке, любовь к родине и желание после столь долгого странствия увидеть самых дорогих своих друзей постоянно побуждают меня уехать от тебя и возвратиться в свой дом. Но прежде чем я уеду, я хотел бы знать, есть ли среди тех, кого ты превратила во львов, волков, медведей и других зверей, какой-нибудь грек[13].
Цирцея. Их здесь достаточно, мой милый Улисс. Но почему ты меня спрашиваешь об этом?
Улисс. Мы можем посидеть на этой скале, где вид изменчивых волн моря и приятное ощущение от теплых ветров, которые сладостно веют, проходя через множество ароматных долин, сделают нашу совместную беседу гораздо более приятной – и я тебе скажу об этом.
Цирцея. Сделаем то, что ты хочешь: я ведь не желаю другого, кроме как угодить тебе.
Улисс. Причина, по которой я спросил у тебя, прекраснейшая Цирцея, нет ли среди тех, кого ты обратила в зверей, какого-нибудь грека, – в том, что я хотел бы вымолить у тебя своими просьбами, чтобы они вернулись в свое человеческое бытие и могли возвратиться со мной к себе домой.
Цирцея. А почему ты желаешь этого?
Улисс. Из-за любви, которую я чувствую к ним, так как у нас одна и та же родина [и] так как я надеюсь за это заслужить большую похвалу у своих греков, тогда как, напротив, я навлек бы на себя, думаю, немалое порицание, зная, что мог вытащить их из такого жалкого и несчастного состояния, но оставил их вести столь жалким образом жизнь в телах зверей.
Цирцея. И если другие, как ты думаешь, Улисс, тебя бы за это похвалили, то звери почувствовали бы к тебе за это такую ненависть из-за вреда, который ты им причинишь, что ты будешь раскаиваться в этом тысячу раз за день.
Улисс. О! Неужели губительно заставить кого-то вновь стать человеком из зверя?
Цирцея. Весьма губительно. И то, что это правда, спроси кого-нибудь из них, так как я даже не желаю даровать тебе этой милости, если они [звери] с этим не согласятся.
Улисс. Ну как могу я знать это от них, которые, будучи зверьми, не понимают и не умеют или не могут говорить? Подозреваю, что ты пошутила.
Цирцея. Не расстраивайся, потому что я позволю им это.
Улисс. И у них будет та же речь, какой они обладали, когда были людьми?
Цирцея. Да; потому что как превратила я их в зверей, так заставлю вернуться в них сознанию настоящих людей. И чтобы не терять больше времени, видишь те две [створки] раковины, прикрепленные вон к тому камню которые открываются и закрываются? И этот холмик земли, который находится недалеко от воды, в шаге от той пальмы?
Улисс. Вижу.
Цирцея. В одной – устрица, в другом – крот, которые были когда-то людьми и греками. Поговори с ними; и чтобы ты мог свободнее сделать это, я удалюсь отсюда, отправившись на прогулку по этому берегу. И затем, как услышишь об их желании, приходи ко мне; и я сделаю то, что ты захочешь.
Улисс. Несомненно, важную вещь сказала мне Цирцея: находясь таким образом в этих телах зверей, они смогут обладать даром речи и беседовать со мной, однако при ее помощи. И мне кажется [это] столь невероятным, что я не осмеливаюсь как бы испытать ее, боясь, если мне не удастся, прослыть глупцом, что кажется [вполне] разумным. Но, однако, здесь нет того, кто мог бы меня порицать за это, кроме Цирцеи; а она не может безосновательно сделать этого, так как [сама] мне это советовала. Итак, я не хочу отказываться. Но как я должен назвать ее [устрицу]? Сам не знаю, как, разве лишь по названию, которое они имеют как животные. Значит, сделаем так. Устрица! О, Устрица!
Устрица. Чего ты хочешь от меня, Улисс?
Улисс. Я назвал бы тебя и твоим именем, если бы знал его. Но если ты грек, как сказала мне Цирцея, будь любезен сказать мне его.
Устрица. Я был грек, прежде чем был превращен Цирцеей в устрицу; и происходил из местности близ Афин; а имя мое было Иттако; и поскольку я был бедняком (poveretto), то стал рыбаком.
Улисс. Итак, возрадуйся тому, что сострадание, которое я испытываю к тебе, зная, что ты родился человеком, и любовь, которую я к тебе питаю, поскольку ты с моей родины, побудили меня просить Цирцею о том, чтобы ты возвратился в свой первоначальный вид и затем отправился со мной в Грецию.
Устрица. Не продолжай дальше, Улисс, потому что твое благоразумие и твое красноречие, за которые тебя так хвалят у греков, не имели бы для меня никакой силы; так что не пытайся ни советовать мне оставить, с одной стороны, столько благ, которым я столь счастливо радуюсь в этом состоянии без забот, ни убеждать меня, с другой, вновь стать человеком; потому что он самое несчастное животное, какое существует в мире.
Улисс. О, мой Иттако! Когда ты потерял образ человека, ты, должно быть, потерял и разум, говоря так.
Устрица. [А] ты, Улисс, его не можешь уже потерять, потому что не имеешь его, веря в то, что говоришь. Но оставим в стороне оскорбления и немного поговорим друг с другом дружелюбно. И ты увидишь, покажу ли я тебе, испытав одну и другую жизнь, истинность того, что говорю.
Улисс. О! Я хотел бы это ясно увидеть.
Устрица. Итак, послушай меня. Но видишь [ли], я хочу, чтобы ты обещал мне предостеречь меня, когда я открываюсь, как видишь, для разговора с тобой, чтобы не вышел какой-нибудь предатель (traditorelli) из этих морских крабов и не бросил камешек между створками раковины, отчего я не мог бы потом закрыть их.
Улисс. А почему это?
Устрица. Чтобы вытащить меня наружу своими губами и съесть, как обычно делают, когда видят нас открытыми.
Улисс. О! Ты слышишь о тонкой хитрости! И кто научил вас охранять себя от них и избегать таким образом этого их обмана?
Устрица. Природа, которая никогда не отказывает никому в необходимых вещах.
Улисс. Оставь любое подозрение и говори без опаски, потому что я тебя предупрежу.
Устрица. Ну, выслушай меня. Скажи-ка мне, Улисс, вы люди, которые так хвалите себя за то, что более совершенны и более благоразумны, чем мы, так как обладаете мышлением (il discorso della ragione)[14], цените ли более те вещи, которые считаете лучшими, чем другие?
Улисс. Да, несомненно. Более того, это один из тех признаков, откуда можно узнать о нашем совершенстве и благоразумии; ибо оценка каждой вещи одинаково (в равной степени) происходит из малого знания природы и качественности вещей и является признаком глупости.
Устрица. И вы их любите больше, чем другие?
Улисс. Да, потому что за знанием следует любовь либо ненависть: поэтому все те вещи, которые оказываются для нас добрыми, любят и желают их; и, напротив, тех, которые кажутся нам порочными, ненавидят и избегают.
Устрица. И, любя их более, чем другие, вы разве не проявляете также бóльшую заботу о них?
Улисс. О! Кто сомневается в этом?
Устрица. А ты не думаешь, что это самое делает также и природа или тот ум (intelligenza), который руководит ею? И [делает] с гораздо большим основанием, чем вы, так как она не может ошибаться, как я уже много раз слышал от афинских философов, когда, чтобы продать выловленную рыбу, стоял у тех портиков, где они находились добрую часть дня, чтобы вместе беседовать и спорить.
Улисс. Я тоже так думаю.
Устрица. О! Если ты соглашаешься со мной в этом, [значит] ты согласился со мной и в том, что мы лучше и благороднее вас.
Улисс. И каким образом?
Устрица. Потому что, раз природа принимает в расчет больше нас, чем вас, из этого следует, что она любит больше нас; и любя нас больше, она это делает только по той причине, о которой я тебе сказал.
Улисс. О! Ты мне кажешься первым логиком Афин.
Устрица. Я не знаю, что такое логика; подумай, как я могу быть логиком! Говорю так, как меня научила природа. И это заключение (ragione), умей его делать всякий, кто обладает разумом, и является вернейшим.
Улисс. Да, если бы было верно, что природа больше считается с вами, чем с нами.
Устрица. О! Это легко проверить, и если ты хочешь, чтобы я тебе это доказал, послушай меня. И поскольку ты в этом более способен, я хочу, чтобы мы начали с первого дня, как она произвела и вас, и нас в мир, – дня нашего рождения; поэтому, скажи-ка мне, какую заботу она проявила, считаясь с вами, если заставила вас родиться голыми?[15] И, напротив, она показала, что достаточно ценит нас, заставив нас прийти в мир одетыми: кто – в скорлупу, кто – в шерсть, кто – в чешую, кто – в перья, и кто – в одно, кто – в другое; [в этом], несомненно, знак того, что ей было гораздо больше по сердцу сохранение нас.
Улисс. Это не довод, потому что, если она сделала нас голыми и покрытыми шерстью настолько тонкой, что нам причиняет вред любая малейшая вещь, то она это сделала вот почему: поскольку мы должны проявлять воображение и другие наши внутренние чувства гораздо тщательнее, чем вы, дабы затем они служили интеллекту, подобало, чтобы наши члены и особенно те органы и те орудия, где производятся эти действия, были из более благородной и более легкой материи, и также еще чтобы была [у нас] более тонкая кровь и больше тепла, чем у вас: откуда рождается слабость нашего телесного строения (complessione). Потому что, если бы мы были составлены из жидкостей более грубых и крови более жирной (grosso), как вы, откуда происходит, что вы более сильного и более мужественного телесного строения, чем мы, но отнюдь не более долгой жизни, поскольку это происходит из умеренности телосложения (temperatura della complessione), в чем мы вас значительно превосходим[16], и потому у нас чувство осязания гораздо более совершенное, чем у вас, поскольку оно ощущает любое малейшее различие, то из этого бы следовало, что мы, как вы, обладали бы малым знанием и малым умом. Ибо, как говорят физиогномисты, нравы души следуют за строением тела[17]; откуда всегда видно, что частям тела (членам) льва следуют нравы льва, частям тела медведя – нравы медведя. И чтобы [убедиться], что это истина, поразмысли над тем, что ты видишь среди людей: те, кто составлен из грубых жидкостей, – также грубого ума, и, напротив, те, у кого тонкая и легкая плоть, – также тонкого ума. Так что природа, желая создать нас разумными и обладающими совершеннейшим знанием, как бы была вынуждена сделать нас такими.
Устрица. О! Я не хочу даже думать, что она была вынуждена, ибо, когда она создавала все вещи, она могла их создать по-своему; и могла очень хорошо придерживаться другого правила и сделать так, к примеру, чтобы была вода, которая бы жгла, и огонь, который бы охлаждал.
Улисс. О! И не было бы в мире того столь восхитительного порядка, который существует среди творений, откуда, по признанию каждого, происходит его красота.
Устрица. И был бы здесь другой порядок, из которого родилась бы красота другого рода, которая была бы, может быть, более прекрасной, чем эта.
Улисс. О! Когда мы в сомнении, мы идем вслепую. Но какое имеет значение то, что природа создала нас голыми, если она дала нам столько знания и столько сил, чтобы одеваться в одежды, [сделанные] из вас?
Устрица. Да, но с какой опасностью? Со сколькими из вас происходило несчастье из-за желания схватить нас, чтобы мы служили вам [какими-то] из частей нашего [организма]? И кроме того, с каким трудом? Потому что, если вы хотите использовать для себя наши шкуры, вам необходимо обработать их, если нашу шерсть – вам необходимо спрясть ее, соткать и сделать с ней тысячу других вещей, прежде чем вы доведете ее до такого вида, чтобы можно было использовать ее.
Улисс. О! Эти труды нам сладостны и приятны, более того, они как бы времяпрепровождение[18].
Устрица. Да, тем, кто делает это ради удовольствия, как иной раз делаешь ты. Но порасспроси-ка об этом тех, кто делает это, вынуждаемый необходимостью и чтобы получить от своих тяжелых трудов возможность приобрести то, что надо; и ты увидишь, скажут ли они, что эти труды кажутся им сладостными. Я сам знаю, потому что, когда я был человеком, мне настолько не нравилось работать [на земле], что, как я тебе сказал, я сделался рыбаком; и я охотно принялся бы за любой большой тяжелый труд, чтобы не работать [на земле], так как считал [эту работу] ремеслом волов, которые работают всегда, и когда более не могут, им дают молотком по голове.
Улисс. О! Если ты сделался рыбаком, чтобы не работать [на земле], с тобой должно было случиться то, что случается со всеми теми, кто избегает труда: он должен был преследовать тебя, ведь ты занялся ремеслом, в котором, если его не делать ради удовольствия, выносят больше труда, чем во всяком другом; и, кроме того, там терпят бесконечные лишения от ветра, холода, жара солнца и от многих других вещей.
Устрица. Ты хорошо видишь, что я не хочу вновь становиться человеком. И мне кажется, что у меня есть основание для этого, если учесть, кроме того, что природа так мало позаботилась о вас: помимо того, что она заставляет вас рождаться голыми, она также не создала для вас дома или какого-либо собственного обиталища, где вы могли бы защищать себя от неблагоприятной погоды, как она сделала с нами несомненно, это знак того, что вы – как строптивцы и изгнанники этого мира, так как не имеете в нем собственного места.
Улисс. А какие дома она сделала для вас?
Устрица. Как, какие дома? Посмотри-ка на мой, с каким искусством и с каким удобством он был сделан ею для меня из этих двух створок. Смотри, как я его легко открываю и закрываю, согласно необходимости для меня питаться или отдыхать и защищаться от того, кто хотел бы меня обидеть. Посмотри-ка еще на дом, который она сделала для черепах и улиток, и на легкость, с которой они его носят на себе.
Улисс. А другим [животным], которые составляют большинство, равно и птицам, какие дома она сделала?
Устрица. Для зимы – пещеры и земные гроты и для лета – деревья и вершины гор.
Улисс. О, прекрасные дома! Могу тебе сказать, что они, должно быть, там обитают с величайшим удобством.
Устрица. Если нет там внутри стольких удобств, сколько в ваших домах, нет относительно их и стольких хлопот, и стольких беспокойств.
Улисс. А какие хлопоты и беспокойства у нас в наших домах, которые мы делаем по своему замыслу своими руками?
Устрица. Как какие хлопоты и какие беспокойства? Содержать их, и ремонтировать, и защищать от того ущерба, который причиняет время. Кроме того, отдыхаете ли вы когда-нибудь в них [хотя бы] час со спокойной душой, не будучи никогда уверены, что они сию минуту не развалятся? И что еще более – страшная боязнь землетрясений; мне помнится, что когда отдельные из них случались некогда в наших странах, люди так боялись, что жили ночью снаружи [дома] в лугах, а днем шли вместе строем как журавли (a uso di gru), умоляя и призывая богов и неся (обнося) кругом свои старые орудия, с зажженными факелами в руке: откуда было ясно видно, что в вас так сильно может [сидеть] страх, что он заставляет вас очень часто терять голову.
Улисс. Ну, ну! Эти вещи неоспоримы, [но] они случаются настолько редко, что не стоит придавать им значения.
Устрица. Вы не можете, кроме того, строить себе дома в любом месте, как это дала природа нам; или действительно так, чтобы могли носить их с собой, как многие из нас.
Улисс. И какое беспокойство от этого, когда у нас есть один из них, [построенный] согласно нашему намерению? Ты разве не знаешь, от добра добра не ищут?
Устрица. Как, какое беспокойство? Если выпал злой случай, что какой-то ваш сосед либо из-за своих нравов, либо из-за какого-нибудь ремесла, которым он занимается, для вас в какой-то степени неудобен и неприятен, какое несчастье не иметь возможности уйти в другое место, как делаем мы! Так что, возвращаясь к нашим первым доводам, [скажу], поскольку природа гораздо больше считалась с нами, чем с вами, как я тебе показал, и поскольку она не может ошибаться, следует из этого, что мы лучше и гораздо благороднее вас.
Улисс. Это твое суждение, в действительности, немного иллюзорно; потому что, хотя кажется благом, что природа дала вам гораздо больше удобств, чем нам, она это делала, зная, что вы не были способны приобрести их сами. Но выслушай довод, который я сейчас тебе выскажу, и ты увидишь, кто более благороден, вы или мы. Скажи-ка мне: кто более благороден, слуга или господин?
Устрица. Господин, я думаю, если он господин.
Улисс. Ты думаешь верно. И так же еще и среди вещей более благородна та, которая служит целью, а ими не являются [вещи], предназначенные сохранять ее или служить ей, откуда следует, что мы, будучи вашими целями, должны быть благороднее вас[19]. И то, что мы – ваши цели и что вы все были созданы природой для служения нам и для нашего блага, ясно показывает опыт: вы нам служите, пока вы живы, чтобы переносить наши вещи из одного места в другое, работать на земле и [выполнять] тысячу других дел; и затем, когда вы умираете, – чтобы давать нам для одежды свои шкуры и для питания – свое мясо. Ну, теперь ты видишь, были ли вы созданы природой ради нас.
Устрица. О! Если бы эти доводы были верными, то и вы были бы созданы природой ради земли, которая в конце концов всеми вами питается; и так выходит, что и вы менее благородны, чем земля, так как она – ваша цель.
Улисс. Это заключение не имеет силы, и для того, чтобы ты лучше понял это, ты должен иметь в виду, что цели бывают двух видов.
Устрица. Не желаю, чтобы ты более утруждал себя, Улисс, потому что ты начнешь вводить меня в диспуты, которые вели в портиках Афин те философы и которые я уже слышал, когда пытался продать, как я тебе перед этим говорил, немного выловленной мною рыбы, чтобы позаботиться о других необходимых мне вещах, [диспуты], каковые, думаю, не понимали ни они [сами], ни другие. И, кроме того, я чувствую, что уже начинает выпадать роса, которой я питаюсь, раскрывшись, как ты видишь; откуда я получаю большое, и без каких-либо хлопот и забот, наслаждение, подобного которому я никогда не испытывал, когда был человеком. Так что не удивляйся, если я хочу остаться в этом состоянии; и если ты понимаешь это иначе, остановись и не доставляй мне больше беспокойства, потому что я хочу, после того, как поем, закрыться и немного отдохнуть, и, видишь, без малейшей заботы, что редко случается у вас. И я выше ставлю эту мою удовлетворенность, чем то, что мог бы когда-нибудь получить от тебя.
Улисс. Несомненно, я мог встретиться с худшим (росо peggio), потому что он, должно быть, был в мире человеком очень малого разумения (di molto росо discorso), и ремесло, которым он занимался, это показывает; ведь все те, кто занимается рыболовством или птицеловством (занимается, говорю, по необходимости, а не ради удовольствия) – люди низкие и мало понимающие. И видишь также, насколько мало он, должно быть, знал об удовольствиях мира – ведь он променял бы их на каплю росы, которая приносит [ему] сейчас удовольствие как устрице. Итак, оставим его теперь пребывать в этом его жалком положении, справедливейшей награде за его глупость. И попробуем поговорить немного с тем кротом, который, как сказала мне Цирцея, был на холмике земли, так как, возможно, я встречу в человеке большее понимание. Хочу подойти к нему чуть ближе и позвать его. Крот! О, крот!
Крот. Чего ты хочешь от меня, Улисс? И что тебя побуждает так нарушать мой покой?
Улисс. Если бы ты знал, что я вымолил у Цирцеи своими просьбами ради твоего блага, ты бы не говорил, что я тебе докучаю, если можешь, впрочем, как человек, пользоваться разумом.
Крот. Возможно, я чего-то не услышал от тебя, когда ты говорил с тем другим греком, превращенным Цирцеей в устрицу?
Улисс. Что я могу сделать тебя вновь человеком и освободить тебя из этого места и увезти с собой на твою родину, если ты, однако, грек, как она мне сказала?
Крот. Когда я был человеком, я был греком и [происходил] из самой прекрасной части Этолии.
Улисс. А ты не желаешь возвратиться в свою первоначальную форму, говорю, когда ты был человеком, и вернуться в свой дом?
Крот. Это отнюдь не мое желание, потому что я был бы совсем сумасшедшим.
Улисс. Стало быть, называется сумасшествием желание лучшего положения, а?
Крот. Нет, но попытка ухудшить его, как сделал бы я, вновь став человеком, – да: ведь в этом положении и в этом виде я живу с величайшим удовольствием; в то время как, будучи человеком, жил бы не так, но в постоянных мучениях и непереносимых трудах, которыми весьма изобилует человеческая природа.
Улисс. И кто научил тебя этой столь прекрасной вещи? Этот невежда рыбак, с которым я сейчас говорил, а?
Крот. Меня научил этому, во всяком случае, опыт – учитель всех дел[20], однако посредством ремесла, которым я занимался.
Улисс. И каким образом опыт показал тебе, что мы более несчастливы и более жалки, чем вы?
Крот. Хочу сказать тебе только об одном из несчастий, которое я (как я тебе говорил) ясно узнал через свое занятие; из него ты сам сможешь затем вывести многие другие, которые будут не меньше значить, чем это.
Улисс. А каким ремеслом ты занимался, которое дало тебе столь ложное знание? Скажи-ка.
Крот. Работой на земле.
Улисс. О! Могу тебе сказать, что я подпрыгнул, выйдя из рук рыбака и попав в руки крестьянина, который гораздо менее способен умом, если не выходит из своей природы.
Крот. Не оскорбляй меня словесно, Улисс, потому что всякий человек есть человек; и обрати скорее внимание на то, что я говорю, потому что, если ты хорошо поразмыслишь над этим, ты, может быть, пожалеешь, что Цирцея не превратила также и тебя в зверя, как она сделала с нами.
Улисс. Говори же скорее, потому что я, конечно, не жажду другого.
Крот. Найдешь ли в этом мире, какое угодно животное, исключая человека, [живущее] в воде или на земле (а их почти бесконечные виды), для которого земля бы сама по себе не производила, чем питаться? А человеку, если он хочет, чтобы она произвела для него, как для других, его пищу, надлежит землю обрабатывать, засевать с величайшим трудом своими руками.
Улисс. Это заблуждение возникает у того, кто хочет питаться слишком изысканной пищей; но если бы он хотел жить плодами, которые она производит сама по себе, как делают другие животные, этого бы не случилось[21].
Крот. И какие травы, и какие зерна, и какие фрукты она сама по себе производит без помощи искусства, чтобы они были пищей, пригодной и соответствующей сохранению жизни человека и поддержанию равновесия (temperatura) его организма?
Улисс. Разве не говорят, что первые древние люди того века, который называют Золотым, так жили?[22]
Крот. Эх, Улисс, ты объявляешь себя мудрецом и после этого веришь в эти басни?
Улисс. Ну, хотя в том, что ты говоришь, есть истина, [но] разве этот труд, который человек должен терпеть, обрабатывая и возделывая землю и поливая и охраняя лозы и прививая фруктовые деревья, не приносит с собой такое удовольствие и наслаждение, что, можно сказать, природа дала его человеку для его приятного времяпрепровождения и для того, чтобы он не жил в досуге, и для его блага и пользы? И что это истина, видно из того, сколь обильную награду плодами она дает затем [человеку] за его труды. Поэтому кажется, что не найти дела более сладостного, чем сельское хозяйство[23]. И, кроме того, природа сделала это, чтобы у человека было, где показать свои ум и искусство и то, насколько он стоит большего, чем вы, другие звери.
Крот. Напротив, чтобы он никогда не отдыхал и никогда не имел ни минуты покоя. И кроме этого, чтобы измучить его больше, она добавила ему страх перед недородом; так что, когда земля в неблагоприятные времена не дает один год столь щедро свои плоды, как она делает обычно, он живет все это время в страхе и боязни, как бы не умереть с голода, и не ест никогда куска без тысячи стенаний, чего не случается с нами, которые также при недостатке вещей [для пропитания] в [том] месте, где мы находимся, очень легко удаляемся в другое место.
Улисс. Да разве и мы не умеем также привозить вещи из тех стран, где они в изобилии, когда в наших странах неурожай?
Крот. И с каким трудом и опасностью на море и на земле и, что важнее всего, с каким душевным беспокойством? Ну, да хватит с тебя того, что жизнь ваша – не что иное, как постоянная борьба то с одним, то с другим, так что вы имеете полное основание плакать, когда рождаетесь (чего нет ни у кого из нас), обдумывая несчастное и ничтожное состояние, в которое вы вступаете[24].
Улисс. Этого мы не можем еще делать [при рождении], так как ничего не знаем, как тебе известно.
Крот. Хотя вы этого не знаете, вы начинаете чувствовать неудобство места, куда вы приходите жить; удобное для любого другого животного, оно (как я тебе сказал), для нас одних как бы неблагоприятно. И поэтому только вам дан плач от природы.
Улисс. Как только нам? Разве не плачет также и лошадь, согласно тому, что говорят, как я слышал?
Крот. Отнюдь [так] не думаю. Но полагаю, что слезы, падающие у лошадей иной раз из глаз, рождаются из избытка жидкостей, которые поднимаются в их голову из-за того, что лошадь – животное очень благородное; и если даже кто-то из них плачет, то происходит это из-за какого-то несчастья, которое с ней случается, как, например, смены хозяина или потери дружбы какой-то другой лошади, к которой она испытывала любовь, ведь по природе она очень способна любить. И она не делает этого [не плачет] сразу же, как рождается, как вы, у которых для этого есть хорошее основание, как я сказал тебе перед этим, если учесть [еще], что вы должны быть сразу же спеленаты и питаться из рук другого и не можете сами делать ничего из того, что соответствует вашей природе. Так что не утруждай себя более, Улисс, потому что я сам из тех, кто хочет скорее умереть, чем вновь стать человеком.
Улисс. Ну и ну, мой Крот, с тобой произошло, как с той устрицей, о которой я сказал: ты потерял одновременно с образом человека и разум. И если хочешь видеть, истинно ли то, что я тебе говорю, подумай, что вы за животные; если бы вы были более совершенны, я сказал бы, что вы обладаете каким-то разумом.
Крот. Ну, а чего нам недостает?
Улисс. Как чего вам недостает? Ей [устрице] – ощущений обоняния и слуха и более того – возможности, передвигаться из одного места в другое; а тебе – зрения, которое, как ты знаешь, весьма ценится, так как оно дает нам умение больше различать вещи, чем какое-либо другое чувство.
Крот. О! Из-за этого мы не являемся несовершенными; но мы так названы вами в сравнении с теми, кто имеет все [ощущения]. Но мы были бы несовершенными, если бы нам недоставало какого-то из ощущений, которые соответствуют нашему виду[25].
Улисс. Но не лучше было бы иметь их?
Крот. Зрение – не для меня, как для крота; обоняние или слух, или возможность передвигаться из одного места в другое – не для нее, как устрицы. И если ты хочешь знать причину, слушай. Скажи-ка мне, для чего дана вам возможность передвигаться из одного места в другое, если не для того, чтобы идти за тем, чего вам не хватает?
Улисс. Несомненно, природа дала нам это не ради другого; и поэтому говорят, что всякое движение рождается из необходимости.
Крот. Значит, если бы у вас было то, что вам необходимо, вы бы не передвигались?
Улисс. А для чего [это] делать?
Крот. Тогда какая необходимость у устрицы в перемещении на местности, если у нее здесь есть все, что ей необходимо? Равно и в обонянии, раз природа предоставила ей, чем питаться, без того, что она должна обязательно исследовать, что ей подходит, а что нет? И мне, равным образом, какая необходимость в зрении, если я желаю оставаться под землей, где нахожу для себя удовлетворение?
Улисс. Хотя в этом для тебя и нет необходимости, ты должен, однако, желать иметь зрение.
Крот. А для чего? Ведь оно не соответствует моей природе, мне достаточно быть совершенным в моем виде. Желаешь ли ты блеска звезды или крыльев птицы?
Улисс. Это вещи, которые не соответствуют людям.
Крот. А если бы у других людей они были, ты бы желал их?
Улисс. Думаю, что да.
Крот. Подобное сделал бы и я, если бы другие кроты видели, поскольку не видят другие, я не думаю об этом и не желаю этого. Так что не утруждай более себя в том, чтобы убедить меня вновь стать человеком; потому что, будучи совершенным в своем виде и живя себе в мире без забот, я хочу здесь остаться, потому что нахожу здесь гораздо меньше неприятностей, чем имел их в человеческой жизни. Словом, иди по своим делам, так как я хочу удалиться ненадолго под землю.
Улисс. Не знаю, сплю ли я или все же бодрствую: если я бодрствую, то наверняка я больше не тот Улисс, которым обычно являюсь, с тех пор как не сумел заставить поверить истине ни одного из этих двух. А обычно я все же убеждал некогда своих греков во всем, чего хотел. Но, думаю, что порок – в них (животных), ведь я столкнулся с двумя, которые не очень способны разумом. И не стоит даже удивляться, ведь один из них – рыбак, а другой – крестьянин; так что мне не придется вступать в разговор с любым другим, если только все они будут той же самой участи. Итак, я хочу вернуться к Цирцее и рассказать ей, что со мной случилось, прося ее не отказать мне в том, что она мне обещала, и позволить мне поговорить с кем-нибудь другим; потому что мне показалось бы слишком большой несправедливостью пренебречь сделать это благодеяние другим, если эти не узнали блага или, действительно, не желают его.