Пьер тем временем достает из кармана пригоршню монет:

– Вот, погляди, не такой уж я и болван.

Я тут же накрываю его раскрытую руку своей:

– Будешь светить деньгами – сразу потеряешь!

– Извини!

Он убирает монеты обратно в карман:

– Но я ведь серьезно, Сорока. Мы сегодня поужинаем и заплатим за ужин. А потом найдем, где переночевать.

– Слышишь, Коко? – Я ерошу ему перья.

Он все еще не успокоился после нашего столкновения с мальчиком в голубом пиджаке. Да тут еще и Вольтер с его надутым видом!

– И купим хлеба нашим птицам, – добавляет Пьер. – Пусть едят до отвала!

Я собиралась злиться на него за то, что оставил меня так надолго одну, но теперь не могу удержаться от улыбки:

– Где ты достал деньги?

– Я, дражайшая Сорока, продал пиджак и серебряную пряжку с башмака.

– А другая где? – Я гляжу ему на ноги. – Вторую ты не продал?

– Это будет наша еда на завтра.

Я одобрительно киваю. Смышленый он малый, оказывается. Голод учит смотреть на вещи иначе. Серебряные пряжки – это не дань моде, это еда в твоем желудке и ночлег. И если совсем начистоту, то те фруктовые пироги только раззадорили мой аппетит.

Подхватив ларец, мы идем до следующей улицы. Там людей уже больше. Пьер выбирает кафе с крутыми ступеньками, что ведут в подвал. Внутри темно и жарко. На столах горят воткнутые в бутылки свечи. Наверно, Пьера таким не впечатлишь, но я в полном восторге. Мы садимся за столик в углу, кладем под него ларец и запускаем туда же птиц.

На ужин у нас зажаренный целиком цыпленок, которого вкуснее всего есть руками. Наевшись, Пьер заявляет, что никогда не ел ничего лучше.

– Только Коко не говори, – отвечаю я.

Я тайком кидаю кусок хлеба двум голодным птахам под стол, когда замечаю компанию за соседним столом. Они молодые, вроде нас самих. Стучат кулаками по столу, хохоча над шутками, которых я не понимаю. А Пьер, видимо, понимает. Он не сдерживается и обращается к соседнему столу:

– Простите, я думаю, что уместнее было бы сказать vous, а не tu[12].

Юноша поворачивается. Это что, издевательство какое-то? Опять тот мальчишка. Хотя, приглядевшись, я бы не назвала его мальчиком: он уже не ребенок, но еще не взрослый. Лет пятнадцать, наверно.

Он тоже меня узнает:

– Так ваш друг вернулся!

Я не отвечаю. Пьер приветливо протягивает руку, и я яростно шепчу ему на ухо:

– Это тот самый, который вызвался помочь мне на улице. Не верь ему!

Однако уже поздно: они обмениваются рукопожатием. Незнакомец едва сжимает пальцы… повязка с его руки исчезла.

– Меня зовут Себастьян Деламер, – говорит он. – Добро пожаловать в Париж.

Пьер кивает:

– Пьер. Пьер Монгольфье.

Я закатываю глаза к потолку. Вот только этого не хватало. Давай расскажи всему городу, кто мы такие. Что отец, что сын, оба олухи.

– А вы? – обращается ко мне Себастьян.

– Пьер, я думаю, нам лучше уйти, – бормочу я, игнорируя вопрос.

Но меня больше не слушают. Кто-то двигает стулья, кто-то заказывает торт, и вот мы уже сидим за столом с друзьями Себастьяна, которые так же раз одеты и так же важничают, как и он сам. В целях предосторожности мы с Пьером зажимаем ларец между нашими стульями.

– И ногой придерживай, – шепчу я. – И еще ни слова о том, что внутри.

Я посадила на колено Коко и отказываюсь разговаривать с остальными. Да и о чем мне с ними говорить? Я наблюдаю за ними со стороны. Девчонкам вроде меня нечего делать в такой компании.

Однако вскоре я понимаю, что слежу за Себастьяном. Он говорит быстро, музыкально; чтобы услышать его, собеседники склоняются поближе. А еще он то и дело улыбается. Признаться, улыбка у него ничего, милая. Может, не такой он и плохой. Может, я просто не разбираюсь в богачах.

Но потом я кое-что вспоминаю.

– А откуда ты узнал, что мы только что приехали в Париж? – спрашиваю я.

Лица, освещенные светом свечек, поворачиваются ко мне. Себастьян, который только что чему-то смеялся, замолкает.

– Что?

– Ты сказал нам: «Добро пожаловать в Париж».

– Разве? – небрежно спрашивает он. – Что-то я не припомню…

– Да, сказал. – Я смотрю на него в упор. – Откуда ты узнал?

Раздается покашливание. Я перевожу взгляд на Пьера. Вид у него смущенный. Он вполголоса говорит мне:

– Себастьян просто дружелюбный.

– Делаю что могу, – говорит Себастьян. – Да и вы несли этот ящик… Сразу понятно, что вы не отсюда, иначе оставили бы его дома.

Я смотрю Пьеру в глаза. Не говори ни слова.

– Кстати, а что там? – Себастьян привстает со стула и вытягивает шею.

– Ничего.

Румянец разливается у меня по шее.

– «Ничего»? Ни за что не поверю! Вы несете ящик вдвоем. Значит, тяжелый.

– Просто всякие документы, – говорит Пьер. – Боюсь, ничего интересного.

– Не говори ему! – резко говорю я.

Пьер складывает руки на груди:

– Я не думаю, что…

– Может, он английский шпион! – выпаливаю я.

Себастьян, приподняв брови, указывает себе на грудь:

– Так я шпион? Вот что вы обо мне думаете?

Его друзья смущенно смеются. Один сердитый взгляд – и они замолкают.

– Вы думаете, я шпион? – повторяет он уже без улыбки.

– Может, и шпион, – бормочу я. – Откуда нам знать?

Себастьян смотрит на меня с отвращением и поворачивается к Пьеру:

– Вы согласны с ней?

– Ну, нет, я…

– Кто-то же навел ее на такую мысль, – перебивает он Пьера. – Не думаю, что у нее хватило бы мозгов додуматься самой.

– У бедных и темнокожих тоже есть мозги.

Себастьян не обращает на меня внимания. Теперь он целиком занят Пьером.

– Вы нанесли оскорбление моей чести, сэр. – Он смотрит на Пьера в упор.

Пьер бледнеет. Не понимаю, в чем дело. Думаю, на улицах он слышал оскорбления и похуже. Однако все за столом обмениваются многозначительными взглядами, в которых мешаются ужас и радостное предчувствие.

– Почему вы так друг на друга смотрите? – спрашиваю я. – Пьер не сделал ничего плохого. Это я назвала тебя шпионом, Себастьян. Оставь моего друга в покое.

В ответ Себастьян рывком достает из кармана перчатку и хлопает ею по столу. Его друзья ошарашенно ахают. Бедняга Пьер вот-вот упадет в обморок.

– Завтра, мсье Монгольфье, – говорит Себастьян, – будьте любезны встретить меня у южного входа в сад Тюильри. У самой стены. На рассвете.

На улице Пьер разворачивается ко мне:

– Какая же ты идиотка, Сорока! Зачем ты это сказала?

– Что я такого сделала? – в отчаянии кричу я. – Может, он и правда шпион. И кстати, про документы не я ему сказала, а ты.

– Но это ты его оскорбила. Ты что, вообще не думаешь, прежде чем говорить?

– А он донимал меня на улице и приставал с предложением помочь! И что это у него такое с рукой… какая-то повязка!

Пьер раздраженно щелкает языком:

– Нет у него никакой повязки.

– В этом-то и дело! А раньше была. На правой. На руке, которой обычно держат ружье.

– Ты о чем?

– А ты сам подумай! – Теперь я и сама разозлилась. – В Анноне постоянно говорили о шпионах. На дороге нас чуть не ограбил какой-то голубоглазый блондин, а потом еще один незнакомец встречает нас в Париже и ведет себя как-то слишком дружелюбно.

– Ты думаешь, это Себастьян?

Судя по взгляду, который кидает на меня Пьер, сам он так не думает.

– Возможно, и он, – бормочу я, хотя теперь я не так уверена.

Грабитель скрыл лицо под шарфом… совсем как я, когда залезла в дом Пьера, и он тогда меня не узнал.

– Mon dieu![13] То есть доказательств у тебя нет? Нельзя просто так обвинять людей! Ты сказала ему… – Пьер чуть не брызгает слюной. – Почему ты не могла просто помолчать?

Отпустив угол ларца, Пьер медленно вдыхает носом воздух. Потом поднимает Вольтера (тот путается у нас под ногами) и засовывает под мышку.

– Сорока, – говорит он, пытаясь не нервничать, – ты ведь знаешь, что это значит? Ты понимаешь, что сказал Себастьян?

– Что именно?

Он закатывает глаза:

– Не знаешь.

Я не знаю.

– Будьте любезны встретить меня у южного входа… – Пьер передразнивает певучий голос Себастьяна, но выходит почему-то смешно. – Это он вызвал меня на дуэль. Я оскорбил его честь.

Я не верю своим ушам:

– Но ведь это я его оскорбила.

Я знаю, что такое дуэль. Присутствовать лично не приходилось, но я наслушалась историй про то, как мужчины застреливают друг друга насмерть и закалывают шпагами. Причем не пьяные и грязные мужчины, не оборвыши вроде тех, которыми кишат улицы, нет, так решают свои споры благородные господа.

Меня тошнит от ужаса. Я понимаю, какую кашу заварила.

– Давай я вернусь в кафе и все объясню, – умоляю я Пьера.

Он трясет головой:

– Оставь, Сорока. Это со мной он хочет дуэли. Понимаешь, я ведь мальчик. И из благородных. Таковы уж правила. Если я откажусь, то меня сочтут трусом и моя репутация будет погублена.

– Не знала, что тебя волнует репутация.

– Это не шутки, Сорока! – яростно кричит Пьер. – Завтра на рассвете я буду у сада Тюильри. Я должен принять вызов Себастьяна.

– Но это же глупости! Подумаешь, оскорбили его… Не станешь же ты рисковать жизнью из-за таких пустяков!

Однако ни споры, ни мольбы Пьера не убеждают. Я раньше и не догадывалась, какой он упрямый. Все равно что кричать на захлопнутую дверь.

– Что бы ты ни говорил, это я должна идти на дуэль, – в полном отчаянии говорю я. – Я назвала его шпионом.

Пьер вздыхает:

– Девочки не сражаются на дуэлях, Сорока. Даже если у них короткие волосы.

А вот тут он ошибается.