Вскоре после пяти вечера, когда дневная жара стала сменяться прохладой, мы погрузили вещи в карету виконта Эржа. Король и весь Версальский дворец ждут новостей. Карета виконта – самое изысканное транспортное средство из всех, что мне приходилось видеть: кожаные сиденья, открывающиеся окна… Ее тянут четыре коня, такие белые, словно их целую вечность скребли щеткой. Я все еще под впечатлением случившегося утром, и приготовления к дороге кажутся продолжением сказки.

– Давай живее, Сорока! – отрывает меня от мечтаний мадам Верт. – Спусти-ка последнюю коробку вниз. Она наверху, на чердаке.

Я сразу же понимаю, какую коробку она имеет в виду. Ей не надо объяснять, где ее найти. Я поднимаюсь по ступенькам в полном смятении.

Ларец стоит на столе. Красная кожа пообтрепалась и поблекла, медные детали выглядят старыми. Я пробегаю пальцами по замку и машинально проверяю, заперт ли он. Конечно же заперт. Сам ларец, я думаю, немногого стоит. Важна не оболочка, а то, что под ней.

Мадам Делакруа вернется. Я знаю, что вернется. Нежданно-негаданно меня снова посещает мысль, которая не приходила ко мне вот уже несколько недель: а может, всем будет лучше, если я отдам ей ларец? Какой от этого может быть вред? Мы уже намного опередили англичан. Прототип отправляется в Версаль. Король нанял целую уйму проектировщиков и помощников… Братья Монгольфье наверняка смогут справиться и без своих записок. Зато мадам Делакруа наконец оставит нас в покое. Может быть.

Оглянувшись вокруг, я замечаю, что окна не заперты. Допустим, вор забрался внутрь и забрал ларец. Я могу сказать, что это было ограбление, такое же, как случилось раньше. Когда Монгольфье уедут, я выскользну наружу и найду мадам Делакруа. Я отдам ей ящик и навеки избавлюсь от ее общества.

Идея не самая блестящая, но других у меня нет. Для начала нужно спрятать ларец, и для этого я выбираю маленькую пустую спальню в конце коридора. Когда я дохожу до двери, мадам Верт зовет снизу:

– Давай быстрее, Сорока! Все тебя ждут!

– Уже иду! – Я перекладываю ларец на другое бедро.

Нести его ужасно неудобно, да он вдобавок еще и тяжелый, словно братья сложили внутрь все блокноты, которые исписали за жизнь.

И тут раскрывается дверь в соседнюю спальню. В проеме стоит женщина в ночнушке и накинутой на плечи шали. Я чуть не роняю ящик:

– Мадам Монгольфье!

Она улыбается. У нее искристые темные глаза, совсем как у Пьера, и она кажется хрупкой, точно китайская фарфоровая безделушка.

– Ты, должно быть, Сорока, – говорит она. – Я слышала о тебе много удивительного – о тебе и твоем петушке.

Я чувствую, как краска бросается мне в лицо. Голова Коко показывается из сумки, и мадам Монгольфье смеется.

– Ты спускаешь багаж вниз, да? – спрашивает она и, выйдя в коридор, закрывает за собой дверь. Не успеваю я опомниться, как она просовывает тонкую руку мне под локоть. – Помоги мне, хорошо? Мне хочется как следует попрощаться с супругом.

А что мне остается? Я иду по коридору, одной рукой ухватив ларец, а другой поддерживая мадам Монгольфье.

– Почему ты не в постели? – восклицает мсье Жозеф, когда мы появляемся на подъездной дорожке.

Однако сразу после этого он осторожно обнимает жену. Когда они разжимают объятия, она поправляет ему лацкан пиджака, и я чувствую в горле комок.

Ларец у меня забирают и кладут в задний отсек кареты, где уже громоздятся коробки и корзины. Прототип братьев Монгольфье в целости и сохранности, хоть и поблекший от пыли, возвышается на самом верху горы, прикрытый промасленной тканью. Туда же ремнями крепят и красный ларец, и он балансирует на груде вещей, как вишенка на пирожном.

Все толкутся у кареты, прощаясь с остающимися. Ларец вот-вот увезут.

Ответ приходит ко мне внезапно. Какая разница, где будет ларец? Мне самой надо уезжать! Я могу исчезнуть вместе с ящиком. Вот и ответ: так все будут в безопасности. От меня в этом славном доме одни неприятности.

Набравшись смелости, я подхожу к мсье Жозефу:

– Подвезете до Парижа, мсье?

У него на лице написано изумление.

– Мм… да… но…

– С вашей стороны было очень мило взять меня к себе, – спешно продолжаю я. – Но пришла пора двигаться дальше.

– Ты точно все обдумала?

– Да, мсье. Мой дом не здесь, а в Париже у меня есть кое-какие родственники. Я их разыщу.

Конечно же, и то и другое – совершенная ложь.

По счастью, карета готова отправляться, а значит, времени для раздумий у мсье Жозефа нет. Я еду налегке и беру с собой только платье служанки, в которое переоделась немного раньше. Одетт и мадам Верт спешно, но по-доброму, со мной прощаются. Пьер, однако, совершенно потрясен.

– Что случилось? Я думал, тебе у нас нравится, Сорока! – восклицает он, и голос его дрожит. – Ты нам нужна. Ты наш счастливый талисман.

– А ты – мой, – говорю я ему.

У меня никогда раньше не было друзей.

– Пора ехать, – объявляет извозчик, подбирая поводья.

Я пожимаю Пьеру руку. Это легче, чем смотреть ему в лицо.

Братья Монгольфье забираются внутрь, и я предлагаю закрыть за каретой ворота. Так странно идти по этой тропинке в последний раз! Несколько месяцев назад, когда я прокралась сюда под покровом ночи, то думала, что сделаю дело и исчезну навсегда. Интересно все-таки складывается жизнь.

Ворота заперты. Раскрывается дверь кареты.

– Забирайся к нам, – говорит мсье Жозеф.

Тут довольно тесно, если уж начистоту. Мсье Жозеф с виконтом Эржем втиснулись на одно сиденье, а мсье Этьен распластался на другом. Ну и где нам с Коко прикажете садиться?

– Мы поедем снаружи, – решаю я, думая, что там мне понравится больше.

Извозчик помогает мне забраться на козлы. Я беру его за руку, кое-как влезаю на узкое сиденье – оно похоже на подоконник, куда садишься с ногами.

– Как долго нам ехать? – спрашиваю я.

– Три дня. Несколько раз лошадей поменяем.

До чего же долго!

Мы выезжаем на главную дорогу из города. Извозчик взмахивает кнутом, и мы помчались. Лошади несутся с такой скоростью, что меня откидывает назад. Я сильно жалею, что решила поехать снаружи. От каждого камешка, каждой ямки у меня все внутри переворачивается. Одной рукой я держу Коко, другой цепляюсь за сиденье, и каждую секунду мне кажется, что сейчас я полечу вверх тормашками. В голове стучит одна-единственная мысль: и так мне ехать три дня? Мне ни за что не попасть в Париж живой.

И все же каким-то чудом мы проезжаем первые двадцать миль. А затем, поменяв лошадей, еще двадцать и еще. На каждой остановке я с трудом отлепляюсь от сиденья и, спотыкаясь, спускаюсь на землю.

Самое худшее в остановках – это то, что у меня появляется время для размышлений. Я говорю себе, что поступила правильно, уехав из Анноне. Я не могла вечно жить у Монгольфье: рано или поздно мое прошлое меня бы настигло. А так, по крайней мере, разрыв произойдет наиболее безболезненно.

И ведь я еду в Париж! Какая удача!

Хотя, если честно, сложно радоваться городу, в котором я никогда не была. Наверно, он большой и холодный и совсем не похож на Анноне. По пути мы останавливаемся на постоялых дворах, таких шумных и грязных, что они напоминают мне о моей жизни на улице… о жизни, к которой я теперь возвращаюсь. Я падаю духом. А если задуматься о дорогих друзьях, которых мне придется покинуть, то так и до отчаяния недалеко.

Поздно следующим вечером мы останавливаемся у ручья напоить лошадей. Внезапно на меня нападает неукротимая рвота. Когда мы собираемся садиться обратно, извозчик качает головой:

– Ну уж нет. Со мной ты больше не сядешь.

– Я не больна. Просто кишки не привыкли к дорожной тряске.

– Рисковать я не буду. Попроси своих Монгольфье пустить тебя внутрь.

Но мне нужен свежий воздух, а не духота кареты.

Я устало вздыхаю:

– Где еще можно сесть снаружи?

Он показывает большим пальцем на задок кареты, где свален в груду весь наш багаж, такой тяжелый, что задние колеса проседают. На самом верху кучи возвышается красный ларец. Признаться, не самое удобное сиденье… Видимо, мои мысли написаны у меня на лице, потому что извозчик говорит:

– Ну, дело твое. Можешь сесть там, а можешь идти до Парижа пешком.

Да уж, выбор так себе.

Сзади качает и трясет еще хуже, чем на козлах. Однако в конце концов я все же засыпаю. Когда я снова открываю глаза, уже рассвело. У моих ног лежит промасленная ткань – та самая, в которую завернули летающий шар. Я чувствую под ней какое-то движение. Наверно, чемодан случайно раскрылся. Я приподнимаю ткань пальцем ноги.

Из-под нее стремительно появляется чья-то рука и хватает меня за лодыжку. Раздается кваканье. Мне в лицо летят какие-то перья.

– Что за… – От неожиданности я едва не улетаю за борт.

Мне на колени приземляется Вольтер. Почуяв его присутствие, Коко замахивается лапой из сумки. Вслед за Вольтером из-под накидки появляется человеческая голова на плечах. Я не сразу понимаю, что произошло.

– Пьер?!

Он улыбается от уха до уха, как умалишенный.

– Сколько ты тут уже сидишь? – Я испытываю смесь радости и ужаса. – С самого Анноне?

Пьер кивает:

– Я шмыгнул внутрь, пока ты закрывала калитку.

Места рядом со мной нет, поэтому он остается на прежнем месте. Я возвращаю ему Вольтера прежде, чем птицы устраивают потасовку.

– И никто не знает, что ты уехал с нами?

– Пока нет.

Пьер выглядит ужасно самодовольно, однако я переживаю за его бедную матушку.

– Надо было кому-нибудь сказать, – говорю я.

– Ну ты-то никому не сказала. Ты просто решила – и сразу поехала.

– Я – это другое дело.

Он что, не понимает, что ему лучше было бы остаться в Анноне? Я бы согласилась отрезать себе обе руки за то, что у него есть… за любящую семью, которой было бы не все равно, где я нахожусь.

– Ты что, не рада, что я поехал? – хмуро спрашивает он.

– А почему ты поехал?

– Хочу увидеть Версаль, разумеется! И запуск шара. И ты тоже езжай с нами, Сорока, пожалуйста! Не надо тебе в Париж!

– Но твой папа не знает, что ты едешь с нами.

Пьер пожимает плечами:

– Значит, будет ему приятный сюрприз.

Что-то я в этом не уверена.

Карета останавливается. Мы все еще едем по проселочной дороге, и вокруг ни души, ни жилья.

– Что происходит? – спрашивает Пьер.

– Не знаю.

Мы все стоим. Перевесившись через боковую сторону кареты, я зову извозчика. И резко выдыхаю: перед каретой стоит мужчина в темной одежде. Нижняя половина лица обвязана шарфом. На голове треугольная шляпа. Странно, что я замечаю его наряд раньше, чем понимаю, что он держит в руке. Это ружье, и дуло направлено на меня.