Однако мы не успеваем начать работу. Мсье Жозеф делает неожиданно заявление: он все-таки строит совершенно новый прототип.

– Он хочет найти способ заполнить шар теплым воздухом. – Пьер приносит мне эту новость, когда я сижу в огороде и режу на обед салат. – Больше всего его интересует именно жар.

– Хм… и откуда же у него такие идеи, – замечаю я равнодушно, хотя в глубине души я ужасно рада тому, что дело наконец сдвинулось.

Пару дней спустя мсье Жозеф проводит пробный полет. Вся челядь собирается в саду: мы не хотим пропустить такое важное событие. Прототип имеет прямоугольную форму и сделан из бумаги, налепленной на деревянный каркас. План состоит в том, заявляет мсье Жозеф, чтобы получить дым. Дым же, который по сути то же, что и горячий воздух, должен заставить прототип взлететь.

Должен!

Я рассчитываю увидеть костер, но вместо этого мсье Жозеф привязывает к основанию бумажной конструкции металлический поднос размером с колесо телеги. На этот поднос он помещает раскаленные угли из кухонной печи. Все это устройство выглядит шатким и ненадежным. Однако, когда на счет «три» братья Монгольфье отпускают веревки, прототип взлетает.

Затем мадам Верт спрашивает:

– А откуда это запахло гарью?

– Sacre bleu![10] – кричит мсье Жозеф. – Наше устройство загорелось!

Бумажно-деревянный каркас сгорает быстрее, чем свиная отбивная на сковородке.

Когда затихает суета и умолкают сердитые крики, мы возвращаемся туда, откуда начали: у семьи Монгольфье нет новых идей. Так что придумать что-то предстоит нам с Пьером. Как-никак король ждет новостей.

– Нам нужны древесина, веревки… – сообщаю я Пьеру тем же днем. – И бумаги, сколько унесешь.

Он отправляется на семейную фабрику, где, судя по всему, стопки бумаги высятся до самого потолка. Мы воссоздадим изначальный летательный аппарат – тот самый, с которого я упала. Только сделаем его поменьше, чтобы его легко было собрать и так же легко спрятать. Еще мы попытаемся разобраться с проблемой горячего воздуха. Так как Пьер решительно отказывается приподниматься хоть на фут от земли, мне самой придется взбираться на садовые деревья. Я взглядом выискиваю такое, чтобы на него было легко вскарабкаться и усесться повыше.

– Что думаешь, Коко? – спрашиваю я, остановившись у оливкового дерева. – Выдержит нас?

В ответ Коко убегает к Ланселот, которая прячется от солнца под вишней. И эта вишня, кстати, иде ально подойдет для эксперимента: достаточно высокая, да и ветви растут чуть ли не от земли. Мне приятно думать, что животные помогли нам с выбором площадки.

Вскоре Пьер возвращается с необходимыми материалами. Весь дом погружен в послеобеденную дремоту; жалюзи на окнах опущены. У нас, я думаю, есть в запасе около часа.

Укрывшись под сенью вишни, мы принимаемся за работу. Первый блин выходит комом: бумага тут же рвется, древесина не гнется. В итоге у нас получается что-то вроде шляпной коробки, на которую кто-то наступил.

Пьер, хмурясь, покачивается с носков на пятки:

– Нет, эта штука никогда не взлетит.

– Ничего. Попытка не пытка. – Я пытаюсь его ободрить.

– Но мы пообещали королю, – причитает Пьер. – Мы сказали, что у нас будут…

– Скоропостижные новости, – перебиваю я. – Именно поэтому давай продолжать.

В такие моменты Пьер очень похож на мсье Жозефа. Не видит дальше своих переживаний. Вольтер, как я заметила, оставил надежду увидеть что-нибудь интересное и уковылял прочь. Ланселот с Коко крепко спят.

– Ну так вот, – я поднимаюсь на ноги и отряхиваю с юбок пыль, – передай-ка мне бумаги и еще вон тут плотную штуку. Давай-давай, живее!

И мы предпринимаем еще одну попытку.

На этот раз конструкция получается в форме яйца. Я видела такое устройство на первых страницах блокнота, а значит, стоит попробовать. Такую штуку сделать куда проще. И еще по ней не кажется, будто она вот-вот развалится на мелкие кусочки.

– Давай попробуем с горячей водой.

– А устройство достаточно крепкое? – спрашивает Пьер.

– Пока не попробуем, не узнаем, – кричу я ему через плечо.

Я уже на пути в кухню: надо найти посудину с ручками. О, вот это блюдо для сервировки мяса как раз подойдет. Чайник на плите еще совсем горячий, и я беру его с собой.

Когда я возвращаюсь в сад, мы привязываем веревку к деревянному каркасу, и я взбираюсь на вишневое дерево. Под мышкой у меня яйцеподобная махина, поэтому путь дается мне тяжело. А еще ветки до мяса царапают мне лодыжки. Но азарт все пересиливает. Пьер, пока еще может достать до меня, протягивает блюдо с горячей водой. Обвязав концы веревки вокруг ручек, я свешиваю блюдо с конструкции. Вольтер снова появился на виду и смотрит на меня с крайним неодобрением.

И все же мы знаем, что бумага легко поднимается в воздух. Она почти ничего не весит и выдерживает приличный вес. Чего ей не хватает – так это способности долго держаться на весу. Еще мы знаем, что, похоже, от горячего воздуха предметы поднимаются над землей, и сорочка мадам Монгольфье тому пример. Если совместить эти две вещи, может выйти что-нибудь дельное.

– Готовься считать, Пьер. – Я глубоко втягиваю воздух. – Пять… четыре… три… два…

Я швыряю прототип вверх. Блюдо бешено болтается на веревках. Горячая вода обливает ветки и расплескивается на меня. Однако наше изобретение каким-то чудом летит прочь от дерева в открытые небеса. А потом падает. Я издаю громкий стон: не сработало.

– Берегись! – кричу я, потому что устройство летит прямо на Пьера.

Он улыбается во весь рот:

– Нет, Сорока, это ты берегись! Оно приближается к тебе!

У меня на глазах наше творение снова начинает подниматься, и на сей раз не по воле ветра – теперь оно действует по своей воле. Оно пролетает мимо меня, огибает мою вишню. Вскоре оно уже метрах в шести над землей.

И я лечу вместе с ним. Вернее, летит мое сердце. Трепеща крылышками, порхает все выше, точно жаворонок. Я знаю, каково это: смотреть сверху вниз на крыши домов, деревья, на реки… на животных, которые кажутся игрушечными. Мне знакомы непривычное ощущение полета и удивительная тишь, от которой захватывает дух. Даже пальцы у меня на ногах зудят от восторга.

– Zut alors, ты только посмотри! – ахает Пьер.

– Не мели языком! – воплю я. – Считай, считай!

Внезапно с яйцеподобным летающим предметом происходит что-то странное: он кренится набок, и бумага, вместо того чтобы послушно раздуваться, схлопывается.

– Нет! – Мне до смерти хочется, чтобы наше «яйцо» летело дальше. – Не падай!

Но бумага покрывается темными пятнами. Это все пар, осеняет меня. Пар намочил бумагу. Наш прототип разваливается: отрывается одна веревка, и блюдо еле-еле остается на весу. Конструкция теряет высоту, ныряя все глубже в деревья, и со стуком натыкается на садовую стену. Как раз в тот момент, когда я сползаю с дерева на землю, раздается громкий звон: блюдо разбивается о каменную плиту.

– Я насчитал две минуты двадцать секунд! – кричит Пьер.

– Для начала неплохо.

Меня не оставляет мысль, что короля таким не впечатлить. Однако Пьер улыбается от уха до уха:

– Оно взлетело, Вольтер! – Пьер подхватывает утку на руки и сажает на плечо, словно птица совершила нечто выдающееся. – Наш эксперимент сработал!

В саду нас ждет груда фарфоровых осколков и рваной бумаги. Пьер пинает обломки ногой.

– Оставь, я приберу, – говорю я, толкая Пьера внутрь. Не хочу, чтобы он заметил, как я разочарована.

В следующий раз нам нужно постараться получше. Проблема в том, что таких «следующих разов» у нас будет совсем немного.

Ну и ладно, все равно наш эксперимент прошел лучше, чем попытки мсье Жозефа, говорю я себе и берусь за метлу. Видимо, пар работает как надо.

– СОРОКА!!!

Я застываю на месте. Этот вопль за спиной… это мадам Верт. Она направляется ко мне. Я слышу быстрые, громкие шаги. Ох, попала я в беду. Я уже готовлюсь к атаке на мои уши, но вместо этого она пихает мне в руки два пустых ведра. Я в полном замешательстве.

– Воды! – кричит она. – Быстрее! И растопи пожарче печь!

Я киваю и беру ведра, не задавая никаких вопросов. Она разворачивается на каблуках и спешит обратно в дом. Надеюсь, она не заметила осколков бело-голубого блюда… а ведь она, богом клянусь, чуть ли не наступила на них.

Когда я возвращаюсь в кухню, то вижу Одетт: она подкладывает в печь дрова. Огонь пылает вовсю, от жара я даже вспотела.

– Нам нужна горячая вода для мадам, – говорит Одетт, вытирая лоб. – Когда нагреется, сразу тащи наверх, ладно? Как можно быстрее!

Меня осеняет ужасная догадка: это вода не для ванны.

– С ней все хорошо? – спрашиваю я.

Глаза Одетт наполняются слезами.

– Мы послали за доктором. Он уже у нее в комнате.

Несмотря на пылающий очаг, вода не закипает целую вечность. Я в нетерпении постукиваю ногой по полу, вспоминая, что́ Пьер рассказывал мне про свою маму. Какая жалость, что у нее не получается рожать детей. И Пьера тоже жалко. Из него получился бы отличный старший брат. Это наводит меня на мысли о том, каково было бы мне самой стать сестрой. Этого, конечно, никогда не случится, но я была бы не против.

На ступеньках я встречаю Одетт. Она забирает у меня ведра и дает взамен охапку окровавленных простыней.

– Да не бойся ты, – говорит она с улыбкой. – Доктор только что сказал, что с малышом все должно быть в порядке.

Я так рада, что у меня самой глаза на мокром месте.

Появляется мадам Верт, она передает нам распоряжение мсье Жозефа о том, что завтра будет праздничный обед.

– Можно я помогу? Пожалуйста. Мне бы очень хотелось, – прошу я.

– Ты хорошая девчушка, Сорока. – Мадам Верт похлопывает меня по плечу и разворачивается к Одетт. – Когда отнесешь эти ведра, пошли весточку мсье Куто. Пусть приходит рано утром.

Одетт хмурится:

– Мясник? Я и сама могу свернуть курице шею.

– Я не про курицу, – объявляет мадам Верт. – Мы приготовим ягненка.

Я не сразу понимаю, что это значит. Но ведь у нас только один ягненок?

– Нельзя есть Ланселот! – вскрикиваю я.

– Ланселот? – Одетт приподнимает брови. – Это еще кто?

Но я уже не могу остановиться:

– Она самая красивая овечка на свете! И еще такая добрая! И лижет всем ноги! Коко от нее в восторге. Пожалуйста, не надо!

Одетт фыркает. Мадам Верт складывает руки на груди:

– Что это за глупости?

– Она назвала эту овцу Ланселот! – смеется Одетт.

И они обе смотрят на меня, словно я безумнее английского короля.