Однажды утром, где-то неделю спустя, Пьер находит меня в саду. Я посвистываю.

– Чему это ты радуешься? – Он забирает у меня метлу и жестом приглашает сесть рядом с ним.

– Мне нельзя! Мадам Верт точно меня выпотрошит. – Я крепко хватаюсь за метлу и тяну на себя.

Он принимает обиженный вид:

– И что, работа тебе важнее друзей?

– Дело не в этом, – пытаюсь я объяснить. – И работа, и друзья мне очень важны. Это не соревнование. Я просто не хочу неприятностей. Мне у вас нравится. Очень, очень нравится.

Мне хочется сказать ему, что я впервые в жизни чувствую себя частью чего-то хорошего, приличного. Подумаешь, что руки у меня все в мозолях и не разогнуться от боли в спине? Если таков честный труд, то я на это согласна. По крайней мере, не надо постоянно оглядываться через плечо. А самое лучшее – что мы вот-вот изобретем нечто совершенно потрясающее… если братья Монгольфье примутся за работу. Похоже, Пьер понял, о чем я думаю. Он улыбается.

– Ладно, работай, – говорит он и зовет Вольтера.

Они удаляются читать стихи, или чем там они занимаются по утрам. Я по привычке ищу глазами Коко. До прихода Пьера с Вольтером он благодушно клевал землю, а теперь куда-то исчез.

Скорее всего, ушел в сад: он слишком ленивый, чтобы забрести дальше. Да к тому же в саду живет Ланселот, к которой Коко неровно дышит. Однако овечка лежит под оливковыми деревьями в полном одиночестве.

– Куда он ушел? – спрашиваю я ее.

Она, деликатно ткнувшись мне в ногу носом, снова принимается жевать траву, откусывая ее маленькими кусочками.

Я прохожу под деревьями до самой стены сада, постепенно начиная злиться. У меня вообще-то есть дела. Если Коко такой безответственный, то пусть сидит в сумке.

– Думаешь, спряталась, и я забыла о тебе?

Услышав голос миссис Делакруа, я застываю на месте. Резко оборачиваюсь. Где же она? Она прокашливается, и я вижу: вот же, стоит, прислонившись к стене, и держит Коко за ноги вниз головой. Он висит, расставив крылья в стороны.

– Поставьте его на землю! – тихо, но с яростью говорю я.

И шагаю ей навстречу. Мне нестерпимо хочется побежать, выхватить у нее Коко и выцарапать ей глаза. Несмотря на жаркий день, она опять в перчатках. Кожа перчаток темно-багровая, как сырая печенка. Она не двигается. Власть у нее в руках, и она это знает. И место выбрала как надо: этот участок стены из окон дома не видно.

Подойдя достаточно близко, я вытягиваю руки:

– Пожалуйста, отдайте его мне.

– Мы же договаривались. – Миссис Делакруа не замечает моей просьбы. – Ты что, забыла?

Я не отвечаю. Да, я изо всех сил старалась забыть об этом уговоре, но теперь он всплывает у меня в памяти так же мучительно, как внезапно накатывает зубная боль, о которой, казалось, уже забыла.

– Что вам от меня нужно? Почему вы не оставите меня в покое? – горестно спрашиваю я.

– Я наняла тебя. И работа еще не закончена. Ты все еще работаешь на меня.

– Нет, больше не работаю.

– Ну же, зачем быть такой букой, – отвечает она. – Ты согласилась принести ларец, обтянутый красной кожей. В первый раз у тебя не получилось, так попробуй снова.

Я качаю головой:

– Не буду я.

– У всех нас есть свои слабости, Сорока, – говорит она почти с нежностью, но так сжимает ноги Коко, что он вздрагивает от боли.

– Перестаньте! – кричу я.

– Мне нужен этот ящик.

Я больше не в силах смотреть, как Коко висит вверх ногами. Но и Монгольфье я не предам. Не стану красть у людей, которые подарили мне возможность покончить с воровской жизнью.

– Я не могу на вас работать, – дрожащим голосом отвечаю я. – Теперь я работаю здесь. А вы, кстати, так мне и не заплатили.

Она снова сжимает Коко. Я умоляю ее прекратить, но она не слушает. Это невыносимо! Я уже собираюсь врезать ей как следует, но тут она говорит:

– А давай так. Я зайду в дом и расскажу твоему новому хозяину, кто ты на самом деле. И что ты взяла у них той ночью.

Я разжимаю кулаки и бессильно опускаю руки. Она знает, что попала в яблочко.

– Ты ведь этого не хочешь? Ну ладно, я сегодня добрая. Дам тебе еще несколько дней.

Хлопает дверь черного хода. Кто-то направляется к нам. Я оборачиваюсь. Мадам Делакруа отпускает Коко, и он неловко плюхается у моих ног. Я хватаю его в объятия, целую, успокаиваю… Мадам Делакруа уже исчезла.

У садовых ворот с двумя ведрами в руках стоит мадам Верт:

– Vite[7], Сорока! Ты мне нужна! Набери-ка еще воды!

– Уже иду, мадам Верт!

Я рада, что меня позвали.

До самого обеда мне не продохнуть: собираю фрукты, ношу воду, хожу за дровами, – однако мадам Делакруа не выходит у меня из головы. Мой воровской опыт говорит мне, что я могу раздобыть для нее ларец. На этот раз задача куда проще: я сама живу в этом доме. Можно притвориться, что я ушла по делам, или опять дождаться поздней ночи. Оплата меня уже не волнует. Я просто хочу, чтобы она оставила нас с Коко в покое.

Но есть одно «но».

Я не могу отплатить семье Монгольфье злом за добро. От одной мысли я чувствую себя такой виноватой, что меня тошнит. Довольно и того, что я уже украла у них раньше. Не знаю, как смогла бы жить, повтори я этот поступок снова.

Но зачем ей вообще эта клятая коробка? Что сделали ей Монгольфье, что она так жаждет мести?

Мне известно одно: увидев чертежи, она сказала, что мне надо вернуться за остальными. Думаю, дело тут в изобретении. По-другому и быть не может… хотя в прошлый раз я, видимо, схватила не те бумаги.

А те, что ей нужны, по-прежнему лежат в ларце. Она – шпионка. Именно о таких людях, как она, говорил Пьер. Если я права, то дело решено. Не стану я воровать для нее чертежи, чтобы она продала их англичанам. Может, я и воровка, но Францию предавать не стану.

Когда городские часы бьют два раза, небо пылает голубым огнем. Я валюсь с ног от усталости.

– Время отдыха, Сорока! – выкликает с заднего крыльца мадам Верт.

Внутри, гремя тарелками и переговариваясь, сидят за столом другие слуги. Однако шума мне и в мыслях хватает. Мне нужна тишина.

Взяв кусок хлеба с сыром, я возвращаюсь в сад к Коко с Ланселот и сажусь по-турецки под фруктовыми деревьями. Я пытаюсь придумать, как избежать новых встреч с мадам Делакруа.

– Вот ты бы что сделала? – спрашиваю я овечку, скармливая ей хлебную корку.

Она задумчиво жует, а потом с таким нежным участием тычется носом мне в ноги, что я чуть не плачу. О, если бы люди были такими же добрыми, как овцы!

Мы только-только закончили обедать, как в саду появляется Пьер. Он торжественно спрыгивает на землю, словно хочет поделиться важной новостью. Вольтер следует его примеру, и Коко тут же устремляется под брюшко Ланселот в поисках защиты.

Из кармана сюртучка Пьер достает газетную страницу и раскладывает ее на траве.

– Сегодня я пришел к тебе с самыми нерадостными новостями, – взволнованно сообщает он.

Не нравится мне его тон.

– Погоня у нас на «хвосте», – мрачно продолжает Пьер. – Англичане уже построили полноразмерную модель своего летательного аппарата. Если верить новостям из-за Ламанша, до пробного полета считаные дни. Дни, Сорока!

Я в панике опускаю взгляд на газету. Он прав: новости и правда ужасные, хотя прочесть о них я не могу. Страница для меня – просто собрание черных точек на бумаге.

Пьер пальцем указывает на крупные жирные буквы:

– Вот это – наша последняя надежда.

– А что там?

– Тут говорится, что нынешняя модель постоянно сдувается. Они не могут удержать ее в воздухе дольше нескольких минут… пока что! Но в том-то и дело: они над этим работают. А мы нет.

Сердце у меня на секунду оборвалось. Однако я тут же вспоминаю лицо мсье Этьена на лестнице.

– Твой дядя рассказал тебе про белье?

Пьер выглядит озадаченным:

– Про белье?

Значит, нет. Я в возмущении. Разве не должен мсье Этьен обдумывать открытие прошлой недели? Придумывать, как его использовать?

Я рассказываю Пьеру, как все было. Однако под конец он все еще выглядит озадаченным:

– Ты изучала белье моей матушки?

– Белья у нее хватает, – замечаю я.

– Это потому, что она почти не встает с кровати и больше ничего не носит.

Я и так догадывалась. Когда мы едим, ей туда-сюда носят подносы с едой. Однако мне так и не сказали, чем она больна.

– Она умирает? – спрашиваю я.

– Zut alors[8], Сорока! – пищит Пьер. – Тебе обязательно об этом говорить?

– Прости. – Я смущенно краснею.

Он молчит пару секунд, сминая в пальцах травинку.

– Она слишком рано рожает… В этом вся проблема. И поэтому у меня нет ни братьев, ни сестер.

– Прости, – снова говорю я, потому что это и правда очень грустно.

Неудивительно, что мсье Жозефа так потрясло, когда Пьер сорвался с веревки. Наверно, перепугался до смерти.

– Ну ладно, – заговаривает Пьер опять, на сей раз бодрее. – А теперь расскажи-ка опять про белье, только помедленней.

Только я открываю рот, как нас отвлекает топот копыт. Шум раздается с подъездной дороги, и оттуда же летит пыль из-под лошадиных ног. Кто-то едет к дому. Сгорая от любопытства, мы подходим к садовым воротам.

Лошадь, цокая, заходит во двор, и куры бросаются врассыпную. Спрыгнув с седла, наездник подводит скакуна к корыту с водой. Похоже, они приехали издалека: лошадь, вся блестя от пота, жадно прикладывается к воде. А человек весь бурый от пыли.

– Отнеси письмо хозяину, ладно? – говорит он, доставая на удивление чистый, белый лист бумаги. – Это из Версаля. До короля дошли слухи о летучем изобретении братьев Монгольфье. Он заинтригован и будет ждать ответа по почте.

Я окидываю его подозрительным взглядом. Что-то он слишком чумазый! От королей такие не приезжают. Да еще и хочет, чтобы мы выложили все вот так. Откуда нам знать, что он не путается с англичанами?

– Король, значит? – Я складываю руки на груди. Меня на таком не проведешь. – Это что ж, Людовик, король Франции?

Посланец одаряет меня долгим презрительным взглядом:

– Могу я поговорить с кем-нибудь, у кого есть мозги?

– Я передам ваше сообщение, – вступает в беседу Пьер.

– Ну уж нет! – шиплю я. – Мы даже не знаем, кто он такой.

– Во имя всего святого! – восклицает мужчина, размахивая письмом у нас перед носом. – Я виконт Эрж, помощник короля!

– И вы думаете, мы поверим, что…

Пьер обрывает меня на полуслове:

– Для нас большая честь получить известие из Версаля. Merci.

Он берет письмо, и теперь мне видно, что оно запечатано сургучом и на сургуче отпечаток королевского герба – того самого, которым украшают и настоящие монеты, и фальшивые.

Кровь отхлынула у меня от лица. Это и впрямь посланник короля! Сгорая от любопытства, я стою и таращусь на него, и простояла бы так целый день, но, к счастью, Пьер хватает меня за руку.

– Мы мигом передадим послание отцу, – говорит он. – Он, знаете, так усердно трудится. Едва отрывается, чтобы поесть.

Это вранье, и мы оба это знаем. Мсье Жозеф целыми днями слоняется по дому, и вид у него с каждым днем все более удрученный. Да и мсье Этьен, несмотря на весь свой энтузиазм, похоже, ни шиша не делает. Мы по-прежнему в тупике.

Оставив виконта Эржа в компании лошади, мы спешим в дом. Добежав до кухни, Пьер останавливается и обеспокоенно вертит в руках письмо:

– Я не могу отдать его папе, Сорока.

Теперь уже я сама озадачена. Личное письмо от короля! Разве это плохо? Однако, взглянув на Пьера, я вижу: да, это плохо.

– Я ведь показал тебе сегодняшнюю газету, – причитает он. – Еще день-два – и англичане победят. Это их имена окажутся в учебниках истории. Представь, какой позор это принесет Франции!

Да, надо признать, звучит неважно.

– Совершенно очевидно, почему король решил вмешаться, – все больше мрачнея, продолжает Пьер. – Он хочет на нас надавить.

– Может, это и хорошо? – осмеливаюсь я на еще один вопрос.

Пьер качает головой:

– Папа запаникует. И все. Он уйдет в себя, и тогда мы совсем никуда не продвинемся.

Можно подумать, сейчас мы не стоим на месте.

– А мсье Этьен? Почему он не возьмется за идею с горячим воздухом? У него остались мои наброски.

Пьер закатывает глаза:

– Сорока, дядя Этьен – делец до мозга костей. Он знает, что сколько стоит, знает, какие знакомства надо завести, знает, как продать идею. Но наука для него – темный лес. Наверно, поэтому он и не рассказал мне про белье. Не понял, что ты имела в виду.

– Ой!

Я потрясена до глубины души и, должна признаться, до той же глубины и обрадована. Вот пусть теперь скажет, что девчонки вроде меня ничего не знают. Хотя нам это ничем не поможет. Бедняга Пьер чуть не плачет:

– Если мы подведем короля Людовика… Если мы не принесем Франции гордость… что ж… – Он замолкает.

– Что ж?

– У короля есть тюрьма для всех, кем он недоволен. А еще, как говорят, недавно придумали устройство, которое отрубает голову в один удар.

По-моему, звучит как-то неправдоподобно, зато теперь мне понятно, до чего сильно расстроен Пьер.

– Тогда давай вот что. Ты пишешь, я придумываю, что написать. – Я закатываю рукава.

Вид у него совсем напуганный.

– То есть мы ответим на письмо вместо папы? Но это же подлог.

Я смотрю на него со всей суровостью, на которую способна.

– Сорока, мы не можем…

Я прерываю его:

– Этот виконт снаружи ждет ответа.

Глубоко вздохнув, Пьер надламывает сургучную печать и достает письмо. От бумаги пахнет кожей и лошадиным по́том. От одного цветистого королевского почерка у меня захватывает дух. Сообщение оказывается коротким. Я настаиваю, чтобы Пьер прочел вслух.

Уважаемые мсье Монгольфье!

Мои источники сообщают, что наши соседи по ту сторону Ла-Манша находятся на пороге великого аэронавтического открытия. Уверен, что вы разделяете мое мнение: для нас это плохие новости. Нам остается надеяться, что они не придумают способа удержать воздух внутри мешка. Уверен, что вы присоединитесь к моим молитвам о таком исходе дела.

Тем временем мне известно наверняка, что ваши исследования идут полным ходом. В интересах нашей нации вам следует вскоре закончить приготовления и совершить пробный полет здесь, в Версале.

О первом мы и так уже знаем из газеты. Однако последние строки письма повергают нас в панику.

– Версаль? – ахаю я. – Alors![9]

Пьер так побелел, что того и гляди упадет в обморок.

– Ладно, – говорю я, потому что решительный тон порой творит чудеса. – Примемся за дело.

Исследовав ящички кухонного стола, Пьер не нашел ни пера, ни чернил.

– Давай карандашом. – Я протягиваю ему один из горшка мадам Верт. – И лучше покороче. Твой папа слишком занят, чтобы писать длинные письма.

– Ладно, мадемуазель Светлый Ум, что же нам написать?

Я на секунду задумываюсь.

– Дорогой Король… хотя нет… лучше – Ваше Высочество… Проблема с утечкой воздуха почти решена. Вы первым узнаете о нашем… – Я медлю. – Как покрасивше сказать «быстрый»?

– Скоропостижный.

– О нашем скоропостижном успехе. Ждите вестей в ближайшие дни.

Закончив письмо, Пьер аккуратно складывает листок и относит его наружу.

– И что нам делать теперь? – спрашивает он, когда виконт Эрж исчезает за поворотом.

– Вот эта чушь, которую мы написали… – уверенно заявляю я. – Нам надо сделать ее правдой.