Когда я приехала, Гас уже вернулся домой с работы, сидел на садовом стуле и промывал молодой турнепс в ведре с водой.

– О, привет, Булочка, – сказал он, когда увидел меня.

Косточка хлебнул немного грязной воды из-под турнепса, и мы с Гасом рассмеялись. Кошка Берты по имени Лула Мэй подскочила и потерлась головой о лапу пса. Он кинул на меня скорбный взгляд, но не отогнал ее.

Позже, когда Берта выставила на стол турнепс, кукурузные лепешки и запеканку с тунцом, то предупредила меня, что мы все обсудим после ужина.

Я не знала, что значит «все обсудим», поэтому просто согласилась. Но в глубине души я была очень напугана. Я возила запеканку с тунцом по тарелке и в основном молчала, пока Берта рассказывала про какую-то подругу, чей сын сбежал из дому и вступил в армию.

– Вот правда. Она так сильно плачет и никак не может остановиться, будто он спрыгнул со скалы.

После ужина мы помогли ей убрать со стола и пошли на крыльцо есть персики с ванильным мороженым. Я смотрела, как внизу поблескивают светлячки, и ждала, когда мы начнем все обсуждать.

Наконец Берта заговорила:

– Итак, Чарли. Сегодня я поговорила с социальной службой и сообщила им, что не считаю, что ситуация у тебя дома действительно улучшилась. Я предположила, что, возможно, они ошиблись.

– Правда?

– Да.

Потом она сказала, что они согласились еще раз провести проверку. Она повторила несколько слов в духе социальной службы, типа «пересмотр» и «атмосфера стабильности».

– Они пообещали, что свяжутся с нами через несколько дней.

Ну, скажу я вам, те несколько дней тянулись для меня как несколько лет. Беспокойство охватывало меня раз в минуту, все внутри раз за разом переворачивалось, а сердце стучало как сумасшедшее.

Говард продолжал говорить одно и то же:

– Поверь, ты не вернешься в Райли.

Но когда я спрашивала его, откуда он это знает, он отвечал:

– Я не могу тебе этого сказать. Просто поверь мне.

Я больше всего на свете хотела бы поверить ему, но комок беспокойства в моем животе никуда не девался. И разумеется, каждый раз, когда я лежала в кровати рядом с Косточкой, сопящим рядом, я, не переставая, думала о том, как неправильно все время вела себя здесь, в Колби. Как не замечала всех тех замечательных вещей, которые сразу оценила Джеки. А потом я почувствовала, что снова хочу быть больше похожей на Джеки. И на Говарда. Они оба всегда замечали хорошее.

Я положила голову на теплый бок Косточки и дала себе обещание прямо там, в своей маленькой комнатке. Неважно, как все обернется, но я буду стараться во всем видеть хорошее, как Джеки и Говард. Я знала, что, наверное, мне иногда придется говорить «Ананас» из-за характера, унаследованного от Склоки. Но, кто знает, может, если я хорошо постараюсь, кто-нибудь когда-нибудь даже сможет назвать меня добросердечной.

Эти несколько дней ползли невероятно медленно, и каждая маленькая деталь, всплывающая в мыслях, практически вгоняла меня в слезы, когда я думала, что могу уехать. Берта, помешивающая крупу на плите, с кошкой в ногах. Гас в огороде, в замасленной бейсболке, собирающий противных зеленых червяков с листьев томатов. Даже сарай, и крыльцо, и садовые стулья, и консервные банки, выставленные в ряд на полке в моей комнате, – от вида всего этого становилось грустно.

Я старалась занять себя, проводя время с Говардом, но постепенно быть в доме Одомов становилось так тяжело, что это разбивало мне сердце. Этот потрепанный старый диван на крыльце. Двор, заваленный велосипедами, мячиками и грязными кроссовками. И конечно, Говард, который занимался с таким усердием, будто строил королевский дворец, а потом уходивший куда-то на край двора своей походкой вверх-вниз.

Наконец, через несколько дней, когда мы с Бертой сидели на крыльце и ели сэндвичи с яичным салатом на обед, на кухне зазвонил телефон. Она подняла трубку и какое-то время разговаривала, а когда вернулась, выражение на ее лице подсказало – должно произойти что-то хорошее.

– Как ты смотришь на то, чтобы остаться здесь со мной и Гасом?

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди от неожиданности.

– Остаться?

Берта кивнула:

– Остаться.

– Надолго?

А потом она произнесла практически те же самые слова, какие и Джеки в свой последний вечер в Колби. О том, что Склока останется Склокой, а мама – мамой. Она призналась, что до последнего своего вздоха будет устраивать для меня все так, как надо.

Мне хотелось скакать, салютовать в воздух, кричать от радости так громко, чтобы эхо разнеслось по всей долине внизу. Мне хотелось раскинуть руки как крылья, слететь прямо с этого крыльца и парить над верхушками деревьев, улетая в облака. Мне хотелось плясать вместе с Косточкой и побежать к Говарду, чтобы сообщить хорошие новости.

Но первое, что я сделала, – это обняла Берту.

– Да, мэм. Я с удовольствием останусь с вами и Гасом. – Я обняла ее еще раз и добавила: – Я буду этому очень, очень рада.

Берта посмотрела на меня своими мокрыми от слез глазами:

– Угадай, что я первым делом сделаю завтра?

– Что?

– Вынесу эти чертовы консервные банки из твоей комнаты, все до последней.

Мы рассмеялись, и я попросила разрешения рассказать Говарду новости.

Так что мы с Косточкой побежали к Одомам, я взлетела на крыльцо, застучала во входную дверь и закричала:

– Эй, все, угадайте, что случилось!

Я даже не дождалась, пока кто-нибудь подойдет к двери. Я ворвалась прямо к ним в гостиную, что, я понимала, было не очень хорошо, но я просто не могла удержаться.

Говард вскочил с дивана, миссис Одом выбежала из кухни.

– Я остаюсь здесь! Я не возвращаюсь в Райли!

Миссис Одом обняла меня и сказала, что это были самые лучшие новости на свете, а вот Говард просто произнес:

– Я же тебе говорил.

Чуть позже он угостил Косточку половиной ванильной вафли.

– Я знал, что ты останешься.

– Но откуда? – спросила я.

– Потому что это была вторая часть моего желания, – признался он. – В тот день на ручье. Я пожелал, чтобы ты стала моим другом и осталась в Колби.

– Правда?

Он кивнул:

– Да. И уж если первая часть моего желания сбылась, то было понятно, что вторая тоже сбудется. Но я не говорил тебе из-за того правила. Ну, ты помнишь, нельзя никому выдавать свое желание, а то оно не сбудется?

Ну правда, было просто невероятно, что Говард загадал такое желание.

По пути домой я думала: вот, я загадывала желание так много раз, а оно так и не сбылось. И вот Говард, желание которого сбылось с первого раза.

Но несмотря на это, мое сердце было легким, как перышко, когда я свернула на съезд к Гасу и Берте.

Вечером, после ужина, мы сидели на крыльце, ели ежевичный пирог и слушали Бертины истории.

– А потом мы оказались неизвестно где, с тремя котами и без бензина. Помнишь, Гас?

Он кивнул:

– Ага.

Чуть позже Берта удовлетворенно вздохнула и произнесла кое-что очень важное:

– Даже в самых смелых своих мечтах я не могла представить, что у нас будет такая семья. А ты, дорогой?

Такая семья?

Так она сказала?

Она и правда это сказала!

Семья.

Настоящая семья.

Семья, в которой обо мне заботились, называли Булочкой и обещали убрать консервные банки из комнаты завтра первым же делом.

Семья, которая не была разрушена.

Семья, о которой я мечтала все это время.

Я не могла дождаться воскресенья, когда смогу найти свой цветок в Саду Благословений и написать на нем: «Моя семья».

Неожиданно Берта вскрикнула:

– Звезда! Первая звезда! Все загадываем желания!

Я взглянула вверх на звезду, сияющую над горами, но вместо того, чтобы загадывать желание, я просто закрыла глаза и вдохнула хвойный воздух.

Мое желание наконец исполнилось.