Ha следующий день в библейской школе мы делали магнитики из бутылочных пробок с десятью заповедями. Потом играли в какую-то игру, в которой нужно было завернуться в упаковочную бумагу, словно в разноцветный плащ Иосифа[26], и бегать по кругу, перескакивая через препятствия. Думаю, миссис Ронда забыла про Говарда и его походку вверх-вниз, когда придумывала эту игру. Он пришел последним и в клочья порвал свой разноцветный плащ, но, кажется, не особо волновался по этому поводу.

В обед мы расположились в тени и достали коробки для обедов. Говард помогал миссис Ронде собирать полоски оберточной бумаги, так что я уселась рядом с Одри.

– Привет, – начала я.

– Привет, – сказала Одри, но сразу пересела ближе к девочке по имени Дэйни, у которой все ноги были в расчесах. Я не могла поверить, что она скорее будет сидеть с чесоточной, чем со мной, но, видимо, так оно и было.

Я же призналась ей, что сожалею, что пиналась и дралась, разве нет? Я не знала, что еще сделать, чтобы подружиться с ней.

Я открыла коробку для обедов и достала оттуда все, что упаковала Берта. Рогалик с арахисовым маслом. Клубника в упаковке из-под маргарина. Печенье, которое она испекла, слегка подгоревшее внизу. Потом я вытащила записку, которую написала ночью. Ту самую. В которой говорилось: «Я тебя очень сильно люблю.

Мама».

Я развернула ее и вытянула перед собой. После я прочистила горло, чтобы Одри посмотрела в мою сторону и увидела бумажку, но она была слишком занята, помешивая йогурт.

Поэтому я бросила записку на траву прямо перед ней.

– Ты уронила какой-то мусор, – наконец она что-то произнесла.

– Что?

– Твой мусор. – Она указала на бумажку.

– Ты имеешь в виду записку?

Он пожала плечами:

– Без разницы.

– Это от мамы, – сказала я, закатив глаза. – Она постоянно делает это. – Я подтолкнула бумажку поближе к ней, чтобы она могла ее прочитать.

– Я думала, ты живешь с дядей и тетей…

– Ну, не всё время. На самом деле, большую часть времени. Но мама часто приезжает в гости и всегда пишет эти записки. – Я знала, что мое лицо стало красным как помидор, так что я старалась держать его опущенным.

Одри скривилась:

– Тебе не стоит врать в каникулярной библейской школе. – Он проговорила слово библейской очень громко и много значительно.

Прежде чем я успела опомниться, я уже стояла над ней со сжатыми кулаками, а мое сердце колотилось как бешеное. Я чувствовала, как жгучая ярость окутывает меня, словно душное одеяло. Я хотела истоптать ее идеальные кроссовки. Я хотела повыдергивать заколки в виде бабочек из ее волос. Но в тот самый момент за моей спиной возник Говард, крича:

– Ананас! Ананас! Ананас!

Одри схватила йогурт и коробку для обедов и встала.

– Вы все ненормальные, – выпалила она и убежала в сторону церкви.

– Что за черт, Чарли? Ты собираешься избивать кого-то в церкви?

Я уселась на свое место и зашвырнула рогалик и остальную еду в коробку для обедов.

Говард сел рядом со мной:

– Почему ты так злишься?

– Она сказала, что я соврала.

– А ты соврала?

– Нет. – Я схватила дурацкую записку и бросила ее в коробку для обедов.

Он взглянул на меня поверх очков, как иногда делают некоторые взрослые.

– Тогда нет причин сердиться. – Он заглянул в коробку для обедов: – Ты будешь доедать рогалик?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы перестать кипятиться, но в конце концов я успокоилась. Правда, я все еще была не в настроении читать наизусть стихи из Библии. Когда уже почти пришло время идти домой, миссис Ронда сказала нам зайти в церковь и помочь расставить стулья для воскресной школы.

Пока Говард шел в сторону церкви, Ти Джей Рэйни последовал за ним, шагая вверх-внизу, так же как он. Парень огляделся, удостоверившись, что все смотрят, и широко и довольно улыбнулся, будто был самым смешным человеком во вселенной.

Внезапно Говард обернулся, но Ти Джей даже не остановился. Он продолжил вышагивать.

Вверх.

Вниз.

Вверх.

Вниз.

А потом я не поверила своим глазам. Говард просто отвернулся и пошел своим путем, будто ничего не случилось. Ну, что я могу сказать, всех ананасов мира не хватило бы, чтобы удержать меня от того, чтобы погнаться за Ти Джеем на всех парах. Я выставила руки прямо перед собой – и бам! Я толкнула мальчика так сильно, что его голова резко откинулась назад, и он рухнул лицом прямо на землю.

Признаюсь, я ничуть не удивилась, когда он поднялся и толкнул меня в ответ, тем самым сбив с ног. Я собралась и уже была готова задать ему хорошую трепку, когда миссис Ронда встала между мной и Ти Джеем с упертыми в бока руками и незамутненным ужасом в глазах.

– Прекратите немедленно! – закричала она. – Такое поведение неприемлемо в библейской школе!

Вот как получилось, что день я закончила, сидя на церковной скамье вместе с Ти Джеем Рэйни, выслушивая, как миссис Ронда рассуждает о прощении, доброте, великодушии, милосердии и обо всем таком. Мне казалось, это Одри Митчелл должна сидеть здесь в своих идеальных кроссовках, пока миссис Ронда декламирует что-то про ближнего нашего. Время от времени Ти Джей кидал взгляд в мою сторону, а я – в его.

Когда Берта приехала забрать меня, миссис Ронде обязательно понадобилось сообщить ей, что случилось. Берта кивала и говорила: «О, боже», «Да, мэм» и «Да, обязательно», – а потом мы ехали домой в тишине. Мама бы наорала на меня, спрашивая, что со мной не так, раз ни один божий день не может пройти без того, чтобы я не попала в неприятности. Но не Берта. Она наклонилась ко мне, похлопала по коленке и сказала:

– Ты – настоящий друг для Говарда, Чарли.

Когда мы приехали домой, я взяла Косточку, и мы пошли на улицу посидеть в тени кизила. Воздух был спертый и горячий. Красная земля во дворе – сухая и пыльная. Настурции Берты, стоявшие у входной двери, повылезали из горшков и свисали вниз. Распрыскиватель в огороде распылял по кругу воду, оставляя блестящие капельки свисать с листьев окры и оседать в маленьких лужицах внутри желтых цветков огурца.

Когда я только приехала в Колби, большая часть огорода представляла из себя просто ряды маленьких зеленых росточков, торчащих из земли. Но теперь плотные красные помидоры с каждым днем становились все крупнее, желтые цветки превращались в яркие цукини и стручки горошка свисали гроздьями с вьющихся стеблей, которые переплетались, образуя вигвамы из листьев.

Голубая сойка приземлилась во дворе рядом с нами, и Косточка навострил уши. Он наклонил голову и смотрел, как птичка скачет между цветками календулы у забора. Я обняла пса и пропустила его бархатистые, длинные уши между пальцев. Он лизнул мое лицо, а его хвост двигался туда и обратно по пыльной земле.

– Клянусь, эта собака любит тебя до беспамятства, – постоянно повторяла Берта.

И я верила, что это правда. Судя по тому, как он старался никогда не упускать меня из виду, ходил вслед за мной из комнаты в комнату, лежал рядом с моим стулом на кухне, спал, положив голову мне на колени на крыльце. Его даже не надо было держать на поводке. Когда мы уходили со двора, он оставался рядом со мной, куда бы мы ни пошли. Косточка мог убежать, чтобы обнюхать кусты или погоняться за шмелем над клевером у крыльца, но он всегда поглядывал назад, чтобы быть уверенным – я все еще здесь. И каждый раз, когда он это делал, я начинала любить его больше.

Через какое-то время из дома вышла Берта и принесла соленых крекеров с арахисовым маслом. Она позволила Косточке съесть один прямо у нее с рук и даже не обратила внимания, что он ее обслюнявил. А потом совершенно искренне она сказала:

– Чарли, я действительно восхищаюсь тобой за то, как ты заступилась за Говарда сегодня.

Восхищается мной?

Что же, все бывает в первый раз.

Я была абсолютно уверена, что раньше мною никто не восхищался.

– Правда?

Она кивнула:

– Правда.

Так мы и сидели в тени кизила, пока на грязном дворе нещадно палило солнце. Берта рассказала историю про то, как они с мамой еще маленькими девочками поехали летом на озеро:

– Карла никогда не погружалась никуда глубже ванны. Поэтому, когда она рухнула с пирса в темную воду, все ужасно перепугались. Но, клянусь, она сделала это так тихо, даже брызг не было. После падения она просто поплыла на спине, глядя в небо, пока все бегали из стороны в сторону, вопили и никак не могли успокоится, а мой дядя Джарод прыгнул за ней, испортив новенькие наручные часы. – Берта хохотнула и стала разгонять мошек, круживших над спящим Косточкой. – Эта девчонка иногда была просто ходячим чудом.

Разумеется, я не могла не задаться вопросом, как женщина, которая не может подняться с постели и встать на ноги, могла быть ходячим чудом, но я все еще нежилась в лучах восхищения. Берта восхищалась моим поступком – что могло быть лучше? Поэтому я промолчала и не стала портить момент.

– А однажды, – продолжила Берта, – твоя мама срезала все пуговицы с моих блузок. – Она сделала жест в воздухе, изображая ножницы. – Чик-чик-чик. Прямо на пол.

– Но зачем она это сделала?

– Если б я знала. Иногда она совершала такие безумства, какие тебе и в голову бы не пришли. – Она внезапно наклонилась и положила руку мне на коленку. – Ну, не безумные безумства. Просто так, странности.

Она отпустила мое колено и продолжила отгонять мошкару от Косточки.

– Я помню, что все, что могла сказать наша несчастная мама, было: «Карла, прекрати это».

Я кивнула. Я отчетливо нарисовала в своем воображении картину, как маленькая Карла срезает пуговицы. Чик, чик, чик.

Вскоре машина Гаса, раскачиваясь и поскрипывая, появилась на гравийной дорожке.

– Привет, Булочка! – крикнул он из окна.

Потом вышел из салона, поцеловал Берту в щеку, похлопал Косточку по голове и сказал, что я – лучик света в конце долгого, мрачного дня.

В тот вечер я лежала на прохладных простынях, а теплое мягкое тело Косточки прижималось близко-близко. Я думала о разрушенной семье в Райли и размышляла, думают ли они обо мне, лучике света в конце долгого, мрачного дня.