— Может не в духе был, — вздохнул отец. — Черт его знает. В любом случае, как-то неожиданно это всё.

— Может и не в духе, — согласилась мать. — Но раньше, хоть давал высказаться, прислушивался, если был не прав, аккуратно признавал. А тут отмахнулся да ещё такую рожу скорчил, словно я его страшно подставила. Ладно, это всё мелочи, по сравнению с твоей ситуацией. Что делать собираешься?

— Не знаю, — медленно ответил отец. — Одно из двух, или переходить на другое производство, Шанцев, пообещал помочь, или идти на понижение, становиться начальником цеха, тогда претензий не будет. Подумаю.

Максимов чуть приоткрыл и хлопнул дверью, затем щелкнул замком, обозначая своё присутствие.

Голоса на кухне замолкли.

Андрей решительно двинулся на кухню, резко распахнул дверь.

— Андрей, иди в свою комнату, — безапелляционно заявила Светлана Аркадьевна. — Нам с папой надо поговорить.

— И тебе добрый день, мамуля, — усмехнулся Максимов. — Я тут случайно услышал ваш разговор. Не нужно никуда переводиться или становиться начальником цеха.

— Мы сами решим что делать, иди к себе, — надавила голосом мать.

Отец криво усмехнулся, но промолчал.

— Я-то пойду, без вопросов, — согласился Андрей. — Но я бы на месте папы, никуда не торопился. Тебе же месяц предлагают, вот и потяни время, не торопись писать заявление или переводиться. За этот срок может много что измениться, возможно, потом не придется уходить с должности или переводиться.

— Кстати, — хмыкнула Светлана Аркадьевна. — Андрюша дело говорит. Тебе все равно текущие дела закончить, передать, а заявление можно в последний день написать.

— Так и скажи, бать, — подхватил Максимов. — Заявление напишешь, формально на уход согласишься, но оно у тебя полежит, пока свои вопросы заканчивать будешь, зама в курс дел вводить. Дай понять своему Шанцеву, что на конфликт с ним не пойдешь, в принципе сделаешь, как он говорит, но надеешься, что всё-таки своё решение он поменяет, и ты останешься в должности. Он чувствует свою вину, сильно давить не будет, и время тебе даст. А там всегда можно что-то придумать, переиграть в последнюю минуту.

— А что? Разумно, — хмыкнула мать и по-новому, с интересом глянула на сына. — Ты очень повзрослел, Андрюша. Но директор навряд ли поменяет своё решение, даже через месяц.

— Есть такая басня о Ходже Насреддине: он пообещал падишаху за тридцать лет научить осла говорить. Попросил сто золотых сразу, а сто после демонстрации результата. Отвечал своей головой. А когда его спросили, как он это сделает, ответил: «сто золотых мне дали сразу, а за тридцать лет многое переменится: либо падишах сдохнет, либо осел».

— Тридцать лет и один месяц всё-таки есть разница, — заметил Николай Иванович. — В моем случае, это срок ничего не решает.

— Пап, просто поверь мне, пожалуйста, — попросил Максимов. — Ты же ничего не теряешь. Если решил уходить, все равно уйдешь, если ситуация не изменится. А она за это время может поменяться.

— Ну и аргументация у тебя, — хмыкнул отец. — Просто поверь и всё?

— А действительно, Коля, почему бы и нет, — поддержала сына Светлана Аркадьевна. — Что ты теряешь? За месяц Андрюша прав, всё может поменяться. Подать заявление ты можешь в любой момент. Но я бы на твоем месте, всё-таки попробовала ещё раз поговорить с Виктором Борисовичем. Вы же с ним неплохо ладили, может быть есть шанс как-то переиграть ситуацию.

— Если бы, — отец вздохнул и озадаченно почесал затылок. — Ладно, ничего обещать не буду, подумаю.

— Вот и хорошо, — одобрил Максимов. — Но заявление писать, всё-таки не спеши.

Отец шагнул вперед. Крепкая ладонь описала короткую дугу и отпустила смачный подзатыльник.

— Бать, за что? — Максимов отшатнулся и ошарашено схватился за голову — рука у отца была тяжелой.

— За умничанье чрезмерное, — ласково пояснил Николай Иванович. — Мал ещё отцу указывать, что делать — яйца курицу не учат.

— Но ты всё-таки не торопись увольняться, — Андрей опасливо отодвинулся. — Пойми, я ж сам за тебя переживаю. И есть у меня ощущение, что через месяц всё наладится, увольняться или становиться начальником цеха не придется.

— Сказал же, подумаю, — буркнул отец. — Ты, давай, иди в свою комнату. Без твоих особо ценных советов разберемся.

Максимов перевел взгляд на мать. Светлана Аркадьевна, убедившись, что муж не видит, чуть улыбнулась, кивнула и указала глазами на коридор.

— Ладно, я тогда позвоню ребятам, переоденусь и пойду бегать, а вы уже тут сами решайте, — Андрей развернулся и двинулся в свою комнату.

Через десять минут, когда Андрей в спортивном костюме и ветровке выбежал из подъезда. Рудик и Вадик ждали его на спортивной площадке.

— В сквер на пробежку? — уточнил Громов, после приветствий.

— Ага, — кивнул Максимов. — Километров шесть пробежим, а потом у турников позанимаемся, как всегда. Слушай, Дима из общаги к вам временно переселился, правильно?

— Правильно, — кивнул Вадик. — А что?

— Когда он дома будет? — поинтересовался Андрей. — Разговор к нему есть серьезный. Вопрос жизни и смерти, надо срочно обсудить важную тему.

— Жизни и смерти, — хмыкнул Вадик. — А с нами поделиться не хочешь? Может, поможем чем.

— Рад бы да не могу, извини, — вздохнул Максимов. — Это предков касается. Тема деликатная, только Дима может помочь.

— Как скажешь, — чуть недовольно пожал плечами Вадик — Дима должен через пару часов дома появиться. По-крайней мере обещал.

— Ну что, пошли к скверу? — предложил Рудик.

— Пошли, — кивнул Максимов.

Бегали около часа. Под ногами сухо хрустели ветки, шелестел гравий. Когда, наконец остановились у турников, лица заливал пот, а свитера и мастерки можно было выжимать. Немного отдышавшись, начали подтягиваться на турниках, отжиматься от скамеек. Затем провели короткую разминку. Максимов поработал в легких спаррингах, сначала с Рудиком, потом с Вадиком, затем потренировал фишки, показанные Петром Ефимовичем. На этом тренировку и закончили.

Дома Максимов принял душ, переоделся, отказался от вареников с картошкой, предложенных матерью, соорудил и быстро зажевал бутерброд с докторской колбасой, двинулся в коридор, набрал телефон Громовых. Трубку взял Вадик и сразу позвал старшего брата.

— Привет, Дим, — сразу, как только услышал голос старлея, начал Андрей. — Поговорить с тобой хочу. Выйти можешь?

— Запросто, — откликнулся опер. — У тебя что-то важное?

— Да, — коротко ответил Максимов. — Давай на скамейке, напротив спортивной площадки пересечемся.

— Давай. Когда?

— Через пять минут.

— Хорошо, я буду.

В микрофоне раздались гудки, Максимов повесил трубку и пошел одеваться.

— Ну и чего ты от меня хочешь? — поинтересовался опер, когда Андрей закончил рассказ о наезде на родителей. — Я твоим предкам, чем могу помочь?

— Многим, — убежденно ответил Максимов. — Только ты сначала выслушай, пожалуйста, внимательно. Если есть вопросы, задавай, но дослушай до конца, очень прошу.

— Договорились, — вздохнул старлей. — Излагай, что у тебя там.

— Во-первых, мне нужен компромат на первого секретаря. Любые сведения, слухи, информация от ваших агентов подойдет. Это будет отправной точкой, от которой я начну отталкиваться.

— Это надо к Олеговичу идти, — прищурился Дима, явно что-то прикидывая. — Честно, не знаю, захочет ли он во все это ввязываться.

— А у него и тебя другого выхода нет, — ухмыльнулся Максимов. — Сам подумай. Факт первый: После драки во дворе с гопниками, когда они дали показания, в ситуацию пришлось вмешаться Бадри, чтобы выгородить сыночка. Георгардзе подключил отличных адвокатов, обратился к начальнику милиции, возможно, Лесина попросил, чтобы посодействовал. Они же трое большие друзья, сам же говорил. Начали дело наизнанку выворачивать, чтобы меня крайним сделать. Кобец инструкции давал, как и что делать, а вы начали играть против них, чтобы меня защитить.

— Так и было, — задумчиво кивнул старлей. — Продолжай.

— Факт второй: Сыночек первого секретаря вместе с комсоргом решили меня утопить, обвинить в проносе водки в кафе и спаивании одноклассников. Сработали топорно, по-детски, с ошибками. И пока Лесин с начальником милиции были на рыбалке, вы раскололи водителя автобуса, собрали все материалы на Антона Лесина. Бадри, первому секретарю, начальнику милиции пришлось идти на сделку с вами, всё переигрывать, отзывать адвокатов, перестать меня топить. И в первом и во втором случае, Максим Олегович, ты, Климович сыграли против них. Не выполнили указания начальства, проигнорировали инструкции Кобеца. Такое не прощается. Сейчас они аккуратно давят моих родителей, а через время примутся за вас. Всю вашу команду будут компрометировать, подсиживать, убирать из милиции. Могут даже что-то придумать, чтобы под статью подвести.

Дима задумался.

— Допустим, — наконец ответил он. — Что ты предлагаешь, конкретно?

— Нанести упреждающий удар, — сразу ответил Максимов. — Не сидеть в ожидании, пока всю вашу команду выпрут из милиции с волчьим билетом. Помогите мне, и вопрос будет решен.

— Ты его, что ли решишь? — насмешливо прищурился старлей. — Молоко на губах не обсохло в такие авантюры лезть.

— Дима, помнишь, ситуацию с бандитами Черного и Владом? Когда они наехали на Русина, хотели отобрать машину с товаром и его на подвал посадить — я действовал. Придурков уложил, оружие отобрал, товар забрать не дал. И когда Влад стонал, что его убьют, посоветовал обратиться к вам, а вам подсказал, как всё оформить и открыть охранную фирму, — хладнокровно напомнил Андрей. — Итог: все вопросы решены, Влад под вами, вам деньги капают, и, коммерсанты, замученные беспределом, под крыло вашей охранной фирмы с удовольствием идут. Так получилось?

— Так, — хмыкнул опер. — Всё так, и не поспоришь. Но Георгадзе и Лесин, это тебе не Черный. Владимир Петрович и Бадри — птицы более высокого полета, с ними так просто не получится.

— Это вопрос тоже решим, — Максимов усмехнулся. — Они не боги, а учитывая текущий политический момент с гласностью, перестройкой, волной разоблачений партократов и коррупционеров и недовольством народа, очень уязвимы.

— Ладно, я понял, — кивнулГромов. — Компромат мы тебе, положим, найдем. Тем более, у Олеговича, его хватает. Что ещё?

— В каждом городе имеется пламенный разоблачитель, борец с привилегиями, ненавидящий власть и кровавую гэбню, — весело сообщил Максимов. — Мне нужен выход на такого человека, а лучше нескольких. Чем скандальнее и истеричнее, тем лучше.

— Хорошо, — кивнул Дима. — Подумаем над этим. Я уже несколько кандидатур вижу. Что-то ещё?

— СМИ, газеты, журналисты, телевизионщики в оппозиции к городской власти — список и информация по персоналиям, — продолжил Андрей. — У тебя такие есть?

— Это совсем просто, — усмехнулся опер. — Помнишь ты в студию кабельного ТВ приезжал к Романову. Там все против Лесина, особенно владелец. Горовой его терпеть не может. Первый секретарь пытался его заставить с собой работать, а Сергей вообще из другого лагеря, «демократического». Убеждённый противник партийных чинуш и привилегий, сторонник капитализма. Владимир Петрович, старался его в город не пустить, всякие службы натравливал. Чтобы процесс затормозить, в документах копались, искали несоответствия, наши коллеги из ОБХСС законность приобретения оборудования и имущества проверяли. Пожарники Горового до приступа бешенства довели своими придирками. Но первый не учел, что у Сережи связи в Москве и высокие покровители тоже имеются. На Лесина надавили, и он был вынужден отступить. После устроенной нервотрепки все телевизионщики «Колизея», тот же Романов, который у тебя интервью брал, Лесина и городскую власть на дух не переносят. Сами инициативу проявлять не будут, но пакость при случае, с удовольствием сделают.

— Замечательно, — довольно сверкнул глазами Максимов. — Уже есть с кем работать. Ещё нужны жалобщики, любящие писать доносы во все инстанции. Есть такие на примете?

— Конечно, — усмехнулся Дима. — Они в любом городе имеются. К нам куча бабок, дедок, людишек с отклонениями ходит. Просят, то потерянный кошелек найти, то от инопланетян и злых цэрэушников защиту обеспечить, то колдуна, который порчу навел, арестовать. Сам же видел. Но ты то, что с ними делать собрался? Они же дурики.

— Есть кое-какие мысли, — уклончиво ответил Андрей. — У них энергии много и руки чешутся, очередную кляузу написать. Надо только направить эту энергию в правильное русло. И последний вопрос. В каждом городе имеется знаменитость, из диссидентов, вокруг которого кучкуются все ненавистники местной власти. Можешь такого человека подсказать?

— Это совсем просто, — сразу ответил Дима. — Есть у нас такая личность. Иннокентий Раздельский. Одно время работал в Москве, в архивах штаны просиживал, сам диссидент ещё с брежневско-андроповских времен. Поскандалил с начальством на этой почве, переехал сюда, к матери. Устроился в нашей швейной бурсе преподавать историю. Помнишь, у Лермонтова: «А он мятежный ищет бури, как будто в буре есть покой»?

— Конечно, помню, — усмехнулся Максимов. — «Белеет парус одинокий, в тумане моря голубом». В школе проходили.

— Так вот, этот Раздельский тоже на свою жопу приключений начал искать, как тот парусник, — усмехнулся опер. — Спокойно ему не работалось. Начал митинговать, клеймить проклятых партократов. В восемьдесят шестом, Лесин его чуть в психушку не посадил. Иннокентий к горсовету вышел с плакатом с просьбой выпустить его с процветающего Союза и дать немного погнить в капитализме. Политику ему шить не стали, думали сперва в дурку нашу районную определить, как при Брежневе, потом решили посадить на пятнадцать суток за мелкое хулиганство, по приказу Лесина. Там ему местные сидельцы в «обезьяннике» рожу начистили и вообще измывались по-всякому над «вшивым ителлигентишкой». Свой срок он отбыл «от звонка до звонка» и очень на секретаря озлобился. Личную вендетту объявил. Стал главой местного отделения блока «Демократическая Россия», помещение ему сняли, старенький принтер, компьютер подвезли, мебель. Начал листовки печатать, газетенку ежемесячную тиражом в Москве делать и по почтовым ящикам разбрасывать. Разоблачительных материалов наклепал море. Вышел на любовницу, которую Владимир Петрович устроил на блатную должность в НИИ «Стальпроект», квартиру ей выбил из ведомственных фондов. Раздельский взял интервью уволенного официанта «Царицы Тамары» и второго, работающего в «Рассвете». Я не знаю, как он с ними договорился, может, пообещал что-то или денег дал, но они всё в подробностях рассказали, как Лесин с любовницей кутил, какие суммы просаживал и чаевые оставлял. И всю эту кучу фактов Иннокентий в своих листовках и газетах на публику вывалил. Скандал был серьезный, Владимир Петрович чудом в своем кресле удержался. А Кешу через время сильно побили незвестные гопники. Три недели в больнице отвалялся с отбитыми внутренними органами. С тех пор он немного притих, но насколько я знаю, компромат потихоньку собирает, правда, пока не публикует.

— Это даже лучше чем я ожидал, — весело сообщил Максимов. — Непаханое поле работы.

— Непаханое поле, говоришь? — Дима прищурился, внимательно рассматривая Андрея. — Странный ты, какой-то, чудной. Даже заговорил как-то по-другому, Андрюха, которого я помню, совсем другим был — тихим и не таким наглым.

— Во всем виновата бабушка и её московская библиотека, — сразу нашелся Максимов. — Я там кучу интересного не только о медицине начитался, о бизнесе и выборах, например. Даже фантастика дает возможность о многом задуматься. Вот я «Стальную крысу в президенты» Гаррисона прочитал и понял одну вещь.

— Какую? — иронично поинтересовался Дима.

— Любая проблема решаема. И побеждает тот, кто изобретательнее, мыслит не так как большинство, и готов использовать самые неожиданные методы для выигрыша.

— Ну-ну, — насмешливо фыркнул Громов, но продолжать не стал.

— Вот увидишь, я надеру Лесину задницу, — убежденно заявил Максимов. — Да так, что он на всю жизнь запомнит. Не угомонится, кубарем с кресла полетит. А без него и Бадри с Марковым скромнее станут, успокоятся и вас не тронут.