Иногда мне кажется, что в моей голове не пролетали никакие мысли. Некий смутно устанавливаемый интервал времени пронесся, оставив меня телом посреди мира. Заметив исчезновение, я замечаю также отсутствие прочих мыслей за исключением этого огня смотровой вышки, внезапно узнавшей в себе одинокий всполох направленного света. Речь уступает молчанию, звук – тишине, а замкнутость, присущая любому пристальному взгляду, – развернутости. Подобных ситуаций крупицы, крохотная горстка интервалов, по своей природе подводимых под ярлык пауз и сцен ожидания. Ожидания прибытия транспорта ко мне и со мной, ожидания загрузки сайтов, ожидания завершения чего-то и ожидания начала. При этом интуиции всегда достаточно, чтобы различить продолжение в смысле протяженности, ведущее к концу, и точку старта. В каждый момент осознающего себя «Я», различающего включенность в событие, человек походит на точку, где сконцентрировано усилие, поддерживающее образ действительности. Стоит этой завороженности образом прерваться, точка рассечется. Но чистой точке, безукоризненной абстракции, которую спонтанно растолок мир, придется превзойти или утратить?.. ранее доступную ей неограниченность, следовавшую из причудливой законченности, уводящей куда-то вглубь. Точка выглядит наподобие бездны, собирающей отблески любого мерцания. Рассеченная точка превратится в тире, подхватывая рассекающий импульс, в линию, которая растянется, когда-нибудь прервавшись. Пожалуй, в геометрию линии перерастает и Ничто, всплывающее зазором меж соприкоснувшимся противопоставленным: горизонт отсутствующего, убывающего, наступающего. Горизонт языка, равнодушного к диспозициям и оппозициям, горизонт молчащего языка. Ничто, как и момент собственного отсутствия, подразумевающего неизменное присутствие себя в интервале ожидания, видится мне авансценой, где свершается игра случайности, миг броска костей, у которых может увеличиться число граней или могут вовсе исчезнуть отметки на сторонах. Неотвратимостью мне представляется рано или поздно назревающее осознание открывшейся бесконечности, поглощаемой ее образом, что начинает разрастаться, заполняя доступный простор. Моментом начала будет поползновение мысли, выводящей от себя и перед собой образ. Он положен, напротив, на мой взгляд, не вмещая субъекта, оппонируя ему и, пожалуй, бросая вызов. «Вдруг» приблизившегося события. Событие содержит в себе действие, выстраивающее композицию.

При встрече с непокорной паузой мы пытаемся призвать ее к повиновению. Привести ее к завершенности, дальше которой пойдет понятное и регулируемое начало. Пауза может произойти и в нас, застигнув врасплох человека, действующего в положении автоматического письма города. Сказывающееся сказуемое, в котором содержится глагольная интуиция слова, подчиненного подлежащему, то есть некоему субъекту, выдает в себе одинокую фигуру глагола, самого инициирующего в императиве движение. Никакого маркируемого подлежащего нет: оно размыто за помостками сцены действия в неопределенности гипотез, отсылающих к контексту. Человек выпадает из текста города, вставая по ту сторону точки, которая начнет длиться выталкивающей его линией. Ноги человека заступают на край фаусина, откуда впереди расстилается странная речь, рвущаяся тут же стать представлением, образом. Текст, что изображается. По другую сторону есть только разлетевшаяся мысль, возвращенная к себе: в паузе мобилизующая рвение удержаться в запущенной континуальности процесса. Наверное, так выпадают из реальности. Но если реальность города – реальность образа, какова разница между постчеловеком и человеком?