Вроманах героинь часто зовут как-то затейливо и странно. Но одно дело в романах, другое – в жизни быть Ефросиньей, каждый день. Это имя, кстати, по-своему уникально: оно не стало популярным даже в XXI веке, когда детские площадки внезапно заполонили Марфы, Ульяны, Захары, Тимофеи и прочие древности. Ноль Ефросиний на песочницу при всем богатстве!

В 1980-х и 1990-х же и вовсе не было традиции называть детей в честь угнетённого крестьянства. Ефросиньей могла быть прабабушка, монахиня, героиня чёрно-белого фильма или учебника истории, но никак не современная девочка. Фросей – тем более. «Нарядилась, как Фроська» – это, знаете ли, явно не комплимент врождённому чувству стиля.

В моём 1-м «Б» классе было по три Лены и Наташи, по две Светы, Юли, Оли и Иры. Среди мальчиков превалировали Саши (аж четыре штуки), Серёжи-Димы-Лёши (каждого по паре) и почему-то Ромы (трое). Конкуренцию мне мог составить разве что Артур Шарафутдинов, но, странное совпадение, в двух параллельных классах тоже оказались Артуры – в отличие, естественно, от Ефросиний.

Впрочем, по имени мы друг друга почти не звали. Звали по фамилии или производным от неё: Парамонова – Моней, Мальцева – Пальцевым, Кошутину – Кошей, Баранову – Бяшей (Коша и Бяша, кстати, дружили). Даже тот факт, что в первый «Б» будто нарочно попали Иваницкая, Иванюк, Иващенко и затесавшийся среди них Ванин, нас не останавливал. Иваницкая, главная красавица, так и была Иваницкой, Иванюк – Вонючкой, Ванин – Няней, Иващенко, оставшаяся потом на второй год, – Щеночком…

Наша первая учительница Вера Владимировна пыталась с этим бороться. Требовала, чтобы мы вспоминали об именах хотя бы на уроках, были вежливы и формулировали мысли так: «Я считаю, Саша ошибается!»; «Разрешите мне помочь Лене решить задачу». Но как только звенел звонок, искомый Саша снова превращался в Пальцева, Лена – в Кошу, а сама Вера Владимировна Белолипецкая, выставляющая им оценки в журнал, – и вовсе в Белочку. Имена – это было тогда что-то слишком интимное, почти стыдное. Их можно было произносить, только если учитель заставляет, или тебе срочно что-то от человека надо (лишнюю ручку, списать), или если ты влюблён…

Так и вышло, что Фросей меня никто не звал, а звали, наоборот, Васькой. От фамилии Василева.

Да, это не опечатка: именно Василева, не Васильева. Произносится с «ё», пишется без. Скорее всего, когда-то давно некий полуграмотный работник важного сельского учреждения выдал моему родственнику со стороны отца метрику с пропущенным мягким знаком и решил, что и так сойдёт. А много позже в других учреждениях, от школы до паспортного стола, я регулярно вела с коллегами того работника следующие диалоги:

– Васильева здесь?

– Василева.

– Что?

– Василева здесь.

– Хм, – недоверчиво. – А Васильева?

Или:

– Девушка, у вас тут буква пропущена в фамилии, заполните ещё раз.

– Нет, всё правильно.

– Да вот же, мягкий знак где? Ва-силь…

– Он не нужен. Ва-си-ле-ва.

– А-а, – не сдаваясь. – Тогда с «ё» должно?..

– Без «ё», через «е».

Я так часто это произносила, что уже казалось, будто у меня очень благородная французская фамилия: Безьё-Шерезье. А сотрудники учреждений с удивительной настойчивостью со мной спорили и отстаивали свою Васильеву и свою «ё»: видимо, неосознанно пытались исправить ошибку того, напортачившего товарища, лечили профессионально-поколенческую травму.

На улице, вне казённых стен, мне тоже иногда доставалось. Помню, во втором классе мы вышли гулять на школьный двор и стали играть в «Рабыню Изауру» – тогда все запоем смотрели этот бразильский сериал, иногда по два раза, утром и вечером. Мне благодаря эпидемии гриппа и отсутствию доброй половины класса доверили серьёзную роль – коварной служанки Розы, которой по сюжету как раз предстояло заслуженно умереть.

За нашей игрой следила пожилая добродушная женщина в меховом пальто не по весенней погоде: возможно, бабушка какого-нибудь первоклассника.

– Умри, Васька! – загробным голосом произнесла Чича (Ира Чечулина). – То есть Роза. Вась, падай быстрей!

Я приготовилась умирать, но добродушная меховая женщина вмешалась в судьбу персонажа и обратилась ко мне:

– Девочка, а тебя что, зовут Василиса?

– Нет, – честно ответила я. – Ефросинья.

– Фу, какая невоспитанная. – «Меховая» мигом растеряла добродушие. – Зачем издеваться? Взрослый человек тебе вопрос задал…

В общем, не повезло мне с именем и фамилией. Но, кажется, повезло с характером. Я была молчун.

Не всегда и не везде – допустим, с бабушкой или папой я болтала без умолку, а куклам Катям Румянцевым и вовсе устраивала стендап-шоу. Но при маме, например, вела себя очень тихо либо говорила, стараясь не расстраивать. И в школе, и на других опасных берегах двигалась с осторожностью, лишних звуков не издавала, инициативу проявляла только в тех случаях, когда это предписывал регламент. Я умела помалкивать и следовала правилам, притом не без удовольствия. Из-за этого, конечно, порой случались курьёзы.

Скажем, в первом классе на уроках чтения я целую четверть послушно читала по слогам – как все. Думала, так надо. Притом что дома вечерами одну за другой проглатывала повести Алексина и Осеевой, а у бабушки выучила наизусть «Детей капитана Гранта». Как-то нам разрешили принести на продлёнку любые свои любимые вещи и рассказать о них одноклассникам. Я принесла часть папиной «Библиотеки пионера», четыре оранжевых тома. По просьбе тихой Юли Иващенко (Щеночка) села в углу на ковёр – у нас был ковёр между партами и шкафами – и принялась читать ей повесть Янки Мавра «ТВТ». Там были очень смешные моменты, особенно то, как герой ходил по улице со стулом за спиной, и я старалась читать весело: хотела развлечь одноклассницу, передать ей любовь к оранжевым книжкам и всем этим придуманным, но таким живым ребятам… Вскоре вокруг меня образовался целый хохочущий круг, и на него обратила внимание юная практикантка из пединститута, которая присутствовала на уроках Веры Владимировны и присматривала за нами на продлёнке. Очень удивилась – час назад на уроке я монотонно зачитывала в учебнике «уп-ра-жне-ни-е шесть», а тут вдруг то ли резко эволюционировала, то ли сбросила маску. Будущий педагог приняла педагогичное решение: извлекла из-под последней парты Вонючку (Рому Иванюка), который там учился бросать ножик в щель между досками в полу, и объявила плохо поставленным взрослым голосом:

– Роман, ты только послушай, как Дуня читает!

Мы все замолчали, особенно я. Вонючка нехотя спрятал ножик. Щеночек опустила глаза и натянула на колени вязаную продлёночную юбку. Круг моих слушателей прорвался – кто-то полез в ранец за тетрадью, кто-то начал делать «берёзку»… Ни один человек не поправил практикантку, не сказал: «Какая ещё Дуня, это ж Фрося!» Я молчала совершенно осознанно. Логика ясна: девушка запомнила, что у меня странное архаичное имя, а уж Ефросинья или Евдокия – какая разница. Практикантка не настоящая учительница, но очень хочет казаться настоящей: строгое лицо делает, один раз журналом по столу хлопнула. Подумает ещё, что я нарочно «подрываю её авторитет». Нет уж, спасибо, обойдёмся без деталей.

Так я и проходила Дуней до конца её практики в нашей школе.

Но ещё дольше я молчала о своей любви к Артуру Шарафутдинову.

Шарафутдинов был отличником и к тому же сыном завуча, однако полюбила я его не за это. Даже, можно сказать, вопреки. Третью четверть первого класса мы были соседями по парте, что дало повод главным клоунам 1-го «Б», Парамонову и Ванину (Моне и Няне), объявить нас мужем и женой.

– Влюби-и-лись! Шарафутдинов влюбился в Василеву!!! Василева влюбилась в Шарафутдинова!!! Жених, поцелуй невесту!!! Го-о-рько! – орали они во все хорошо развитые семилетние лёгкие и, почему-то скосив глаза, усердно и громко целовали воздух.

Мы привлекали внимание комедийного дуэта, во-первых, тем, что учились заметно лучше других (моя афера с чтением по слогам уже провалилась), а во-вторых, вероятно, тем, что одинаково хорошо изображали равнодушие. Нет, на самом деле мне, конечно, было стыдно и неприятно слышать все эти «влюбилась-поцелуй», но я не подавала виду: не плакала, не спорила, не жаловалась учительнице. И Шарафутдинов тоже держался, только краснел иногда полосами, с шеи.

В конце третьей четверти Парамонову и Ванину всё-таки удалось нас достать: они украли мою «переливную» линейку с меняющимися картинками. Я, вся лохматая и мокрая, вернулась в класс после физкультуры (были лыжи вторым уроком: великое изобретение советского образования), а линейки нет. Её подарил мне папа и просил беречь – другую такую, сказал, найти не получится. Линейка показывала мультик: наклоняешь её, и нарисованный волк закрывает-открывает глаза, а человечки пляшут. И вот она пропала. У меня перед глазами заплясали грустные черти. Ну всё, потеряла! Я проверила пенал, ранец, мешок для обуви, бегло осмотрела вещи Шарафутдинова (вдруг он взял что-то подчеркнуть) – нету. Полезла под парту и начала без особой надежды шарить там. Тогда-то в класс и ввалились Моня с Няней, счастливые и гордые. У Няни под мышкой торчала моя драгоценная «переливашка».

– А что у нас е-есть, а что у нас е-есть! – дразнился Моня.

– Быстро отдавайте! – кинулась я к ним, стукнувшись на прощание о крышку парты. Изобразить равнодушие в тот момент не получилось.

– Вот пусть твой му-у-ж заберёт и тебе отдаст! – с готовностью откликнулся Няня.

Я попыталась выхватить у него линейку, но он ловко передал её подельнику, а тот поднял «переливашку» над головой и стал ею призывно размахивать. Я прыгала вокруг них, как собачка в цирке, совершенно без толку: длинного Моню мне удалось перерасти гораздо позже, только классе в шестом.

– Муж, спасай жену, муж, спасай жену, Шарфик, спасай Ваську!!! – голосил Няня. «Шарфик» – это было прозвище Шарафутдинова, который как раз, по законам драматургии, появился в дверях. Он снимал на ходу «лыжный» свитер и суть трагедии уловил не сразу.

– Если отдашь Ваське линейку, значит, ты её любишь! – объяснил Моня.

Я обернулась на Шарафутдинова в отчаянии. Ну всё, не видать мне «переливашки». Она хрупкая, эти два урода её просто сломают, нарочно или случайно, потому что Шарфик, конечно, позориться не пойдёт. С лыж уже вернулся весь класс, так что сцена разыгрывалась при полном зале.

Шарафутдинов тем временем покраснел традиционно с шеи, вздохнул задумчиво, а потом вдруг нагнул голову и резко пошёл на Моню с Няней. Раз – Няня летит в сторону и шлёпается на попу. Два – Моня размахивает руками (в одной из них моя линейка), бормочет «Да чё ты!», сгибается пополам, защищаясь, и тычет линейкой Шарафутдинову в грудь: «Да на! Подавись!» Три – Шарфик выхватывает «переливашку», идёт и очень аккуратно кладёт её на мою сторону парты. И только потом смотрит на меня. Красная у него уже не только шея, но и лицо – полосками.

Только теперь это лицо кажется мне самым красивым в мире. И умным. И вообще – лучшим из лиц.

Больше Моня и Няня отчего-то не дразнили нас с Шарафутдиновым мужем и женой. А зря: в тот момент я действительно влюбилась в Артура. Так я его называла втайне – по имени. Внешне же ничего не изменилось, лав стори не получила продолжения, да и как бы она получила – в первом-то классе! В начале четвёртой четверти нас рассадили, дали в соседи по двоечнику – чтобы мы их «подтягивали». Вот и вся любовь.

Артур общался со мной так же, как и раньше. Нужна книжка или ластик (по-нашему «стёрка») – попросит. Есть лишняя – даст. Вызовут нас к доске вдвоём – будет решать задачи со мной наперегонки: учительница Вера Владимировна любила устраивать батлы отличников. Мы довольно часто разговаривали с Шарафутдиновым по утрам перед закрытой дверью класса, потому что я почти всегда приходила в школу первой, а он – вторым. Но никаких признаний Артур не делал, даже не краснел больше. От отсутствия видимой взаимности я сильно не страдала, да и как «любовь» свои чувства не определяла: тогда было принято говорить «он/она мне нравится», а ещё больше было принято молчать. Историю с возвращением линейки я воспринимала так: Артур отнял её у Мони с Няней просто потому, что он хороший смелый мальчик, а они дураки. В папиных книжках, которые я читала, хорошие и смелые мальчики именно так себя и вели.

Мы перешли во второй класс, третий, пятый (четвёртого не было, наш поток «перепрыгнул» через него из-за очередной педагогической реформы). Шарафутдинов продолжал быть отличником, как и я, и продолжал мне нравиться. Это было так же естественно, как, не знаю, упомянутая уже физра на лыжах зимой или вечерние дежурства. Я Ефросинья Василева, 5-й «Б», я тащу в школу связанные изолентой лыжи с мешком сверху; я мою дощатый пол древней вонючей тряпкой на древней занозистой швабре, и на полу всегда остаются разводы, никуда от них не деться; мне нравится Артур Шарафутдинов, а я ему нет. Всё нормально.

В начале пятого класса к нам пришла новенькая – Вика Евграфова. Переехала из Челябинска. Её все почему-то сразу стали звать по имени, не по фамилии. У Вики были модные джинсовая куртка и такая же юбка – тогда только разрешили ходить не в школьной форме, а «в своём», и наша директриса-ретроград с этим боролась («Ходят расхристанные, стыдоба. Платьице коричневое, фартучек, вот красиво, аккуратно!»), но явно проигрывала. Ещё у Вики был двухкассетный магнитофон, набор заграничных фломастеров 48 цветов, а также довольно заметная грудь.

Целый месяц Вика Евграфова дружила со мной: её-новенькую посадили ко мне-отличнице, чтобы я ей помогла адаптироваться. На перемене мы ходили вместе по коридору или сидели на подоконнике, разговаривали – она спрашивала у меня про одноклассников и одноклассниц, делилась челябинскими историями, угощала принесёнными из дома бордовыми яблоками и шоколадками с орехами. Я тоже стала носить яблоки и бутерброды на двоих, себе и Вике. Тогда все девчонки постоянно играли в резиночки – и в школе, и во дворе, везде. Это была настоящая эпидемия, с которой директриса тоже пыталась бороться («Сверкают тут трусами, бессовестные! Школа старая, пол проломите!»), но снова проигрывала. Мы с Викой обе оказались на редкость прыгучи и оттого непобедимы – играли парой, держали первенство, ставили рекорды.

Однажды Вика, сидя на подоконнике после очередного раунда «резиночек», спросила, кто мне нравится из парней (уже не «мальчиков») в нашем классе. Я почти проговорилась, но в последнюю секунду сдержалась, не смогла произнести «Артур» – даже бабушка не знала о моих к нему чувствах. Сказала: «Да никто особенно… А тебе?». И Вика буднично перечислила: «Мальцев, Губарев, Савин, Радкевич, ну и Шарафутдинов, конечно, симпатичный». Я услышала только одну фамилию, и она меня будто обожгла, оглушила. Три года тихо любила Шарафутдинова, ничего от судьбы не требовала, и на тебе… Мне хотелось плакать, трясти Вику за плечи и требовать, чтобы она взяла свои слова обратно.

На следующий день я проснулась с температурой и больным горящим горлом. В школу не пошла. Ко мне приехала бабушка, посмотрела горло, предположила ангину, вызвала участкового врача, которая диагноз подтвердила.

Две недели я пила таблетки, полоскала горло, терпела, когда его смазывали жуткой удушающей мазью, дышала над картошкой, приносила все необходимые жертвы официальной и народной медицине.

Из класса мне звонили двое: Чича, Ира Чечулина – она была старостой, и ей поручали следить за здоровьем и больничными одноклассников – и добрый хулиган Иванюк. Чича спрашивала, тараторя, как я себя чувствую и когда вернусь, Иванюк просто шумно дышал в трубку, но все знали, что это он. Вика не звонила, у неё ещё не было телефона. Шарафутдинов тем более не звонил, хотя телефон у него был.

Наконец я выздоровела и пришла в школу – со справкой, освобождением от физкультуры и двумя яблоками, для себя и Вики. Яблоки не пригодились – точнее, одно я потом съела сама, а другое отдала вечно голодному Иванюку. Вика же, как выяснилось, за время моего отсутствия подружилась со Светой Иваницкой, действующей первой красавицей класса. Теперь красавиц стало две. Они ходили по коридорам под руку, сидели на подоконниках, поглядывали на парней из Викиного вишлиста и хохотали, запрокинув голову, когда эти парни оказывались поблизости – или, наоборот, делали холодные непроницаемые лица. Я поздоровалась с Викой, получила от неё рассеянное «привет» с подоконника, всё поняла и яблоко предлагать не стала. Произошедшее показалось мне закономерным: конечно, модная Вика в джинсовой куртке должна дружить с красивой Иваницкой, а не со мной. В резиночки же мне всё равно пока прыгать нельзя после ангины-то, так что минус ещё один козырь. Теперь осталось только, чтобы «симпатичный» Шарафутдинов признался Вике в любви…

Я вошла в класс, там было слишком шумно и одновременно слишком пусто. Викину нарядную сумку, которую та носила вместо портфеля, заметила на парте Иваницкой – значит, моя соседка переехала к новой подруге с вещами. На нашей же с ней бывшей парте лежала лишь незнакомая общая тетрадь, причём с моей стороны.

Ко мне подскочила староста, Чича, схватила за рукав:

– Вась, заполни мою анкету, ты одна осталась!

«Осталась одна, это правда», – мелькнуло у меня в голове.

– Только в чужие ответы не заглядывать! – продолжала Чича. – Там, ну понимаешь, про это.

Чича сунула мне тетрадку прямо в руки – для верности.

На обложке, покрытой зелёными треугольниками и квадратами, было написано разноцветными буквами: АНКЕТА ДЛЯ ДРУЗЕЙ ЧЕЧУЛИНОЙ И., 5 «Б».

Я открыла тетрадь, прочитала на первой странице: «На Ч моя фамилия, на И меня зовут, на Ю подруга милая, на? мой лучший друг» – опять разноцветными «дутыми» буквами (видимо, Чича тоже обзавелась набором фломастеров).

За стихотворением следовали «Правила этой анкеты!!!!»: «Тетрадь МОЯ, хозяйка Я!!! Прошу тетрадь не пачкать, листы не вырывать и маленьким детишкам в ручёнки не давать!» Плюс обязательное предупреждение: «Писал НЕ ПИСАТЕЛЬ, писал НЕ ПОЭТ, писала девчёнка 11-ть лет!!!» Далее стояла Чичина витиеватая подпись посреди розового сердечка, закрашенного самым ядрёным из фломастеров.

Я открыла вопросы – обычные для таких анкет – «ФИО? Дата рождения? В каком ты классе? Твой любимый (и нелюбимый) предмет? Любимый певец, певица? Любимый актёр, актриса? Кем ты хочешь стать в будующем?» и так далее. Последний вопрос, под зловещим номером 13, звучал так: «Кто из мальчиков (девочек) тебе нравится?» К нему прилагалась особая инструкция: «Ответь на отдельном листке и заверни!!!» Ага, вот и оно – про это.

Больше половины тетрадки уже было исписано. Обычные листы чередовались с секретными, завёрнутыми. Мои одноклассники, получается, не боялись отдавать свои сердечные тайны в чужие «ручёнки».

Я воровато пролистала тетрадь: вдруг хозяйка следит. Первой анкету заполняла Юля Переверзева по прозвищу Верзила, лучшая подруга Чичи. «Переверзева Юлия Игоревна – 28.01.80 г. – 5 „Б“ – Незнаю, руский – Юрочка Шатунов!!!», угу. Верзила даже не пожалела, наклеила вырезанное газетное лицо «Юрочки» рядом с его именем. В загнутом листе просвечивалось ещё одно слово «Шатунов» – кажется, из нашего класса Переверзеву никто не интересовал.

Прозвенел звонок, я переложила тетрадь с парты на колени. Вошла русичка Лидия Львовна, мы встали, сели, начался урок: «Кого нет, ребята? Ванин и Парамонов оба отсутствуют? Ну-ну. Василева вернулась? Хорошо…»

Лидия Львовна решала со старостой какие-то оргвопросы, я же решала: посмотреть ответы Шарафутдинова или нет? С одной стороны, Чича просила не заглядывать в чужие записи. С другой – раз я последняя заполняю анкету, следовательно, Шарафутдинов её уже заполнил…

Я украдкой перебирала под партой листки и подглядывала: нет, не он. И это не он. Все почерки одноклассников я, конечно, узнавала с первой буквы.

А вот и он. Ну да, точно: «Шарафутдинов Артур Ринатович, 17.07.1980, 5 „Б“, математика…» Родной почерк, размашистый, с наклоном влево, а не вправо, – сколько «Белочка» Вера Владимировна с этим билась в начальной школе!

Завёрнутого секретного листа у Шарафутдинова не было. А в качестве ответа на вопрос номер 13 стояли никак не скрываемые буквы: В. Е.

Вика Евграфова. Вот Шарафутдинов, Шарфик, мой Артур и признался ей в любви.

«Как ты неоригинален», – подумала я вдруг зло. Ведь наверняка у всех остальных одноклассников мужского пола в анкете под номером 13 значится та же Вика Евграфова. Ну или второй вариант – С. И., Света Иваницкая. А ты… лучше бы прочерк поставил! Тоже мне – Артур. Такой же, как все.

– Что, Ефросинья, глядишь умоляюще? – услышала я голос Лидии Львовны. – Не понимаешь? Так мы это без тебя прошли! Подчинительная связь. Разберёшься потом, Артур объяснит, если что. Да, Артур?

Я машинально глянула влево, на Шарафутдинова, который сидел через проход от меня. И увидела, что он смотрит на мои колени. Точнее, на анкету, заполненную его узнаваемым почерком.

Тут Шарфик начал краснеть с шеи. Как в первом классе, когда Няня и Моня украли мою линейку, называли нас мужем и женой и требовали, чтобы он в этом признался.

Красная полоса на шее, красная полоса на щеке, а дальше – его глаза. Темные, как крепкий чай, и очень… испуганные. Шарафутдинов явно понял, что я прочитала все ответы, а особенно – «В. Е.». Но взгляда не отводил.

Вдруг губы его тронула неуверенная, а потом очень тёплая, очень светлая улыбка. Появилась и пропала. В ту секунду я расшифровала буквы «В. Е.» правильно. Никакая это не Вика Евграфова в её куртке с магнитофоном.

Это же я В. Е., Василева Ефросинья. И похоже, всегда была я, с первого класса, с нашей четвертой парты в третьем ряду, с линейки-«переливашки», задачек наперегонки, обмена книжками, разговоров под дверью про кино, и пластинки, и про мою бабушку и парк с цепочками, и про его маму-завуча (он сильно переживал, что все подумают, будто оценки ему ставят «по блату»), и про собаку-эрдельтерьера, которую им обещали отдать какие-то знакомые, а в последний момент передумали, и про день рождения, на который я не позвала никого из класса, потому что боялась, что никто не придёт… Мне тогда, в день рождения, звонил Иванюк и молчал в трубку. Или это был совсем не Иванюк?

Наша с Артуром история сложилась вдруг во что-то красивое, яркое и очень понятное. Да, я прочитала всё это по одному только его взгляду, одной улыбке и двум красным полосам на коже. Но до сих пор уверена: прочитала правильно и каждую букву, особенно В. Е., разобрала.

Прямо там, на уроке русского, посреди очередного упражнения на тему «Виды подчинительной связи», меня лёгким пологом накрыла невиданная, уютная радость – радость человека, которого выбрали.

Пусть Артур не станет кричать о своей любви на весь 5-й «Б» и звать меня на свидание и замуж. Пусть мне не светит фамилия Шарафутдинова – хотя дома, чего греха таить, я примеряла её на себя и даже отрепетировала красивую подпись. Пусть все одноклассники, прочитавшие анкету про это, подумают, что «В. Е.» – это Вика Евграфова (уж она стопроцентно так подумает). Пусть вообще никто не узнает о настоящих чувствах Артура. Я-то знаю. И для радости этого более чем достаточно.

В тот день я поняла три вещи:

1. Все хотят знать чужие секреты, так что свои лучше держать при себе.

2. Радость, как и любовь, бывает очень тихой.

3. Подчинительная связь бывает трёх типов: согласование, управление и примыкание.