И так население, состоявшее из совершенно разных элементов – от пылкого верующего, отвергающего возможность жить со всеми удобствами в других местах, до беглого бандита, что с карабином наперевес заявился сюда в поисках новых приключений, – соединилось в однородное общество, в бессознательную грубую массу, рост которой не сопровождался развитием, лишенную органов и особых функций, образованную простым механическим сочетанием свойств: колония человеческих полипов. Неудивительно, что она не задумываясь вобрала в себя все устремления удивительного человека, сама способность которого принимать любые обличья – святого в изгнании, фетиша из плоти и крови, блудного божка – была будто специально создана для того, чтобы оживить упадочные наклонности всех трех рас.

Слепо соглашаясь со всеми его учениями, погруженная в глубокий религиозный сон, живущая лишь болезненной заботой о жизни вечной, она не видела ничего за окружавшими ее горами. Ей были безразличны любые мирские институты. Они ей были не нужны: Канудус был для нее космосом.

Да и этот космос оставался лишь кратким переходом, последней остановкой в скитаниях по пустыне земной жизни, которую они, конечно, немедленно покинут. Бродячие жагунсу в последний раз разбивали свои шатры на чудесном пути к небесам…

От жизни сей они не ждали ничего. Поэтому и понятие собственности приобрело у них крайний вид племенного коллективизма, свойственного бедуинам: оно распространялось только на мебель и на дома, а земля, пастбища, стада и скудные дары земли находились полностью в общем владении, так что возделыватели получали лишь малую часть, а остальное передавали «общине». Вновь пришедшие отдавали Консельейру девяносто девять процентов принесенного имущества – в том числе и образа святых, которые становились частью общего святилища. Они почитали себя счастливыми и оставшимися крохами; им их было достаточно с избытком. Пророк учил, что даже кратковременное благополучие есть смертный грех. Добровольно избрав нищету и страдания, они радовались тем более, чем больше лишений им довелось претерпеть. Они носили свои лохмотья как парадную одежду. Доведенное до крайности нестяжательство отнимало у них те достойные нравственные качества, что долго воспитывало в них патриархальное общество сертанов. Для Антониу Консельейру – и здесь он снова подражает примерам из древней истории – добродетель была высшим отражением тщеславия, почти грехом. Попытка облагородить земное существование требовала определенного безразличия к грядущей сверхъестественной благодати, забвения желанной загробной жизни.

Его искаженное нравственное чувство допускало возможность спасения только в претерпевании тягот жизни земной.

Из всего христианского учения он запомнил только эти слова: «Блаженны страждущие»…

Боль, доведенная до последней крайности, была для него последним причастием, а продолжительное страдание – полным помилованием и надежным противоядием от самых ужасных грехов.

Разгульное или добродетельное поведение паствы – это было неважно[166]. Антониу Консельейру с легкостью дозволял, чтобы его последователи грешили – главное, чтобы все нечистоты и грязь неправедной жизни были по капле смыты чистыми слезами.

Однажды, узнав, что один член его общины в порыве похоти обесчестил девицу, он произнес жестокие в своем цинизме слова, которые жители сертанов затем долго вспоминали, не понимая их несуразности: «Ее путь – доля женщины: она прошла под деревом добра и зла!»

Неудивительно, что вскоре в Канудусе пышным цветом расцвел безудержный разврат. Внебрачные дети не носили на челе своем несмываемого пятна происхождения, позорной отметки bänkling, как у древних германцев. Имя им было легион.

А всё потому, что предводитель если не поощрял свободную любовь, то не препятствовал ей. В своих ежедневных речах он ни разу не упоминал о браке, не поучал неопытных пар. Логично: ведь если дни мира сочтены, то незачем тратить их на пустые предписания, не за горами уже последняя катастрофа, которая разобьет все союзы, опустошит дома и смешает в едином вихре все благодетели и все грехи. Необходимо было одно: предупредить эту катастрофу испытаниями и мученичеством. Поэтому Консельейру проповедовал продолжительный пост, голодные судороги, медленное избавление от жизни. Он давал верующим пример, сообщая – устами своих самых приближенных последователей, – что днями напролет поддерживал силы одним блюдечком муки. Рассказывают, что однажды его посетил состоятельный верующий из одного из окрестных поселений. Проповедник разделил с ним скудное угощение, и тот – о чудо из чудес, о котором заговорил весь Канудус! – покинул скромную трапезу наевшийся до отвала, как будто побывал на богатом пиру.

Это суровое постничество имело двойной эффект: самой вызываемой им слабостью оно подстегивало болезненную нервность верующих и готовило их к наступлению осадного положения – быть может, с прицелом на будущее. Возможно, то было потаенным намерением Консельейру. Никак иначе нельзя объяснить, почему он дозволял жить в поселении лицам, чья жизнь не вполне соответствовала его собственной скромности и мягкости.

Канудус был убежищем кровожадных головорезов. Вместе с доверчивыми крестьянами и суеверными пастухами сюда стекались мрачные бандиты. Именно они стали любимчиками этого уникального человека, его главными помощниками, обеспечивавшими ему непререкаемую власть. В силу естественного контраста они же были его лучшими учениками. Так, представителями извращенной секты – случай нравственного симбиоза, когда благой христианский идеал окружен чудовищным ореолом фетишистских извращений, – были свирепые крестители, умудрявшиеся носить четки на смертоносных мушкетонах…