Эта роль формировалась исподволь. Сначала ее определяли экспедиции в поисках залежей драгоценных металлов, что описал Морейя*; эти экспедиции, пусть анонимные и малопримечательные, продолжались, вероятно, до начала правления генерал-губернатора Жуана де Ленкастри и оставляли по дороге к горам Макаубас, что за Парамирином, всё новые смены поселенцев[75]. Поскольку кратчайшая дорога от побережья проходила через неприступные горы или непроходимые леса, проводником служил Сан-Франсиску. Открываясь исследователям только в двух местах – у истока и у устья, великая река несла южан навстречу северянам, с самого начала становясь этническим уравнителем, лентой, связывающей два незнакомых друг с другом общества. Ведь колонисты – сан-паульцы из отрядов Домингуса Сертана, баиянцы Гарсии д´Авилы, пернамбукцы Франсиску Калдаса* со своими маленькими армиями союзных индейцев-табажа́ра, да и португальцы под руководством Мануэла Нунеса Вианы, который оттуда, со своей фазенды «Эскуру», что в Кариньянье, отправился командовать эмбоабами* на реку Смерти, Риу-дас-Мортис, – дойдя до сертана, обычно в нем и оставались.

Доступная и пышущая изобилием земля заменяла им разбитые миражи столь желанных рудников. Ее оригинальное геологическое строение создало такие топографические формации, где из разрозненных элементов сложилось единое и взаимосвязанное целое: тут и горы – последние контрфорсы приморской цепи, что смягчены бескрайними равнинами; тут и разнообразная сложная флора, где более компактные и менее непроходимые, чем на побережье, леса перемежаются с «нежными» равнинами и «суровыми» холмами, внезапно уступая место обширным редколесным участкам каатинги; тут и гидрографическое строение притоков, почти симметрично отходящих к востоку и к западу, что связывало местность с одной стороны с побережьем, с другой стороны – с плоскогорьями. Эти связи были необходимы для соединения. А подходящий для скотоводства климат стал главным из привлекательных качеств.

Помимо редкостного плодородия усеянной естественными пастбищами земли, не было недостатка и в другом необходимом элементе – соли, совершенно бесплатно доступной в соляных пещерах[76].

Так сформировался обширный скотоводческий регион, который уже на заре XVIII века простирался от северных границ Минаса на запад и север до Гояса, до Пиауи, до окраин Мараньяна и Сеара, а на восток – до баиянских плантаций. Он прирастал населением и самостоятельно развивался, хотя хронисты той эпохи не обращали на него внимания, и оказался совершенно забытым не столько даже далекой метрополией, сколько нашими собственными губернаторами и вице-королями. Он не давал налогов и не приносил прибыль, чтобы заинтересовать собой себялюбивую корону[77]. При этом он – в противоположность неспокойному побережью и эпопее горнодобычи – отражал «почти единственный мирный аспект нашей культуры»[78]. Кроме редких поселенцев из Пернамбуку и Баии, большинство появившихся здесь богатых скотоводов прибыло с юга и состояло из того же энергичного и прорывного народа бандейрантов.