Эти различия хорошо прослеживаются в том, как шло заселение от Мараньяна к Баии. Процесс происходил медленно. Португальцам, первым освоителям северного побережья, не помогала энергия концентрированной миграции и вторжения многочисленных отрядов переселенцев, хоть и отколовшихся от родимой земли, но всё же способных за счет количества сохранить все качества, приобретенные в ходе долгой исторической практики[59]. Они прибывали маленькими группами ссыльных и невольных колонистов, без того порыва, что двигал мужественными испанскими конкистадорами.

Они еще преклонялись перед Востоком.

Бразилия была землею изгнания, огромной тюрьмой, которой страшились еретики, опальные дворяне и все, кто только рисковал услышать в свой адрес беспощадные слова тогдашних судей: «Умрешь за это». Посему в первое время небольшое количество поселенцев заметно контрастировало с просторами страны и многочисленностью обитавших на них местных жителей. Весьма красноречивы указания, полученные в 1615 году капитаном Фрагозу ди Албукерки касательно переговоров с испанским послом во Франции о перемирии с Ла Равардьером*: в них говорится, что «земли Бразилии не являются необитаемыми, поскольку на них проживает более трех тысяч португальцев».

И это в целой Бразилии сто лет спустя после открытия!..

По замечанию Айреша ди Казала*, «население росло так медленно, что на момент поражения короля Себастьяна (1580 год) за пределами острова Итамарака́ еще не было поселения, где проживало бы с двести душ и где было бы три сахарных завода-энженью*»[60].

Некоторое время спустя население Бразилии увеличилось, но расхождение в численности европейского элемента и двух других сохранялось не в пользу первого. Наблюдалась идеальная арифметическая прогрессия: по сведениям Фернана Кардина*, в стране проживало две тысячи белых, четыре тысячи негров и шесть тысяч индейцев. Доминирование коренного элемента продолжалось на протяжении многих лет. Поэтому следует ожидать, что оно оказало значительное влияние на первые смешанные браки.

Приплывшие в эти края колонисты были более чем расположены заключать такие союзы. Были то привыкшие к бивакам и походам бездомные вояки или ссыльные и нечистые помыслами искатели приключений; всех их, по словам Барле*, путеводною звездой вел афоризм: ultra equinotialem non peccavi[61]. Сожительство с женщинами-кабоклу распространилось настолько, что не обошло и священство. Отец Но́брега дал точную характеристику этому положению дел в своем знаменитом письме к королю от 1549 года, где, живописуя разложение нравов колонистов, он пишет, что глубинные регионы страны заселены детьми христиан, которые заводят себе жен согласно местным обычаям. Нобрега просил отправлять к нему сирот и женщин, «сбившихся с пути: земля наша велика и широка, и мужа себе они найдут». Итак, первое и весьма интенсивное смешение произошло между европейцами и индейцами еще на ранних этапах колонизации. «Очень рано, – сообщает Казал, – добрый народ тупиникинов принял крещение и породнился с европейцами; не счесть белых, родившихся в этих краях с тупиникинскими чертами».

Африканцы же, несмотря на свою многочисленность, в первый век колонизации играли менее заметную роль. Кое-где их почти не было. Упомянутый нами хронист сообщает, что их было мало и в Риу-Гранди-ду-Норти, «где численность индейцев уже давно сократилась, несмотря на их свирепость и на то, что отпрыски союзов европейцев с африканками повысили количество белых и парду».

Эти выдержки говорят сами за себя.

Безо всякой задней мысли можно утверждать, что снижение численности коренного населения на нашем севере являлось в большем мере, как полагает Варньяжен*, следствием последовательного смешения рас, чем специального искоренения.

Известно также, что капитаны-донатарии* были озабочены закреплением их за собой, а для этого нужны были наследники. Это отвечало чаяниям метрополии. Об этом нам говорят королевские ордонансы, выходившие с 1570 по 1758 год, которые, «представляя собою непрерывную череду сомнений и противоречий»[62], ограничили алчность колонистов в отношении порабощения коренных жителей. В некоторых указах – как, например, в ордонансе от 1680 года – забота о местном населении доходила до требований передать ему земли, «даже уже отданные другим владельцам», поскольку индейцы, «естественные хозяева земли», должны иметь предпочтительное право.