Число наших потерь стремительно росло. Зрители, которые столпились у смотровых отверстий в укреплениях на самом дальнем из всех холмов, занимаемых лагерем, могли оценить его, взирая на мрачное шествие самых разных носилок и гамаков, что поднималось к ним. Процессия выходила из ущелья внизу; медленно поднималась, обходя разбросанные по дороге дома; взбиралась на вершину и оттуда спускалась к полевому госпиталю, куда к часу пополудни уже прибыло около 300 раненых.

Но этот кожаный шатер, что спрятался в щели между холмами, не мог принять их всех. Раненые занимали всё его пространство; их толпа выплескивалась наружу, к подножию окрестных холмов; они лежали под солнцем, на камнях; и волочились, спеша занять место в тени, в сторону аптеки и палатки докторов, где бегали, натыкаясь друг на друга, санитары и врачи, слишком малочисленные, чтобы помочь всем. В глубине барака, приподнявшись на локтях или лежа ничком, прежние больные и раненые в беспокойстве смотрели на новых товарищей по несчастью. В стороне на голой земле лежали под безжалостным солнцем окоченевшие тела офицеров: лейтенант-полковника Тупи, майора Кейроса, алфересов Рапо́зу, Невилля, Карва́лью и других.

Тяжело дышащие, потные солдаты входили и выходили, сгорбившись под тяжестью носилок. Разгрузив их, они быстро возвращались к своим скорбным трудам, которые, казалось, будут длиться до конца дня. Ведь к тому часу положение не улучшилось. Оно оставалось неопределенным. Противник продолжал свой свирепый ответный удар. По всем линиям фронта звучали, зовя в атаку, настойчивые горны, внося в общее смятение ноту жестокой монотонности; и шли в быструю, решительную атаку один за другим – взводы, батальоны, бригады, волны металла и пламени сверкали, катились, взрывались и детонировали, натыкаясь на непреодолимые преграды.

То и дело взрывались динамитные шашки (в тот день их было брошено девяносто) – без какого-либо успеха. К ним прибавились другие средства: жестяные емкости с керосином, разбрасываемые по всему периметру поблизости от домов, чтобы усилить пожары.

Однако и это варварское средство тоже не принесло результата.

Наконец в два часа пополудни наступление полностью остановилось; все атаки прекратились; и осаждавших, которые теперь только обороняли исходные позиции, грызло разочарование от поражения. Еще долгое время из долины к востоку от площади тянулась страдальческая процессия раненых, направлявшаяся к полевому госпиталю. На носилках, в гамаках или на руках товарищей поднимались они, изможденные, дрожащие, прижимающиеся к домам. А по ним, по холмам, по артиллерийским высотам, по всему лагерю весь остаток дня, вечером и всю ночь, по всем точкам, находившимся за периметром осады, свистя на всевозможные лады, из узкой зоны, где прятались жагунсу, – летели пули…

То был кровавый и бесплодный бой. В нем погибло 567 бойцов, а ощутимого результата он не принес.

Как всегда, интенсивность битвы постепенно поутихла, снизившись до редких перестрелок; и всю ночь утомленное и ослабевшее войско не спало в жестоком ожидании новых схваток, новых тщетных жертв и новых безуспешных усилий.

Тем временем положение жителей сертанов ухудшилось. С потерей новой церкви они потеряли последние колодцы. Их с трех сторон – с севера, с востока и с запада – окружали огромные тлеющие пепелища, приковывая их к последнему редуту.

Но на рассвете 2 октября усталые триумфаторы проснулись от дерзкой и решительной атаки.