Тем не менее с каждым часом всё заметнее было их измождение.
В течение дня молчаливое поселение погружалось в застой, стиснутое затянувшейся блокадой. Порой ни одной атаки. 28 сентября население не ответило на два залпа из 21 ружейного выстрела, которыми утром и вечером преступно приветствовали прекрасную дату, подводившую итог одному из самых мужественных эпизодов нашей истории[318]. Это был конец.
В лагере уже готовились к возвращению; свободно звучали горны; передвигались по территории, ничего не боясь; ежедневные конвои и почта беспрепятственно добирались до места назначения; почта везла к далеким очагам надежды и приветы от триумфаторов; по окрестностям сновали отряды без каких-либо мер предосторожности; устраивались банкеты; а по вечерам, построившись у штаб-квартир разных соединений, играли полковые оркестры.
Почти по всему Канудусу можно было спокойно гулять.
28 сентября командующий экспедицией вместе с командиром второй колонны совершили в сопровождении своих штабов эту увлекательнейшую прогулку.
Сначала пошли по холмам направо от лагеря, а потом, повернув влево, спустились в извилистую трещину, стенки которой вздымались большими плитами горючего сланца, что придавало ей вид длинного крытого прохода. По ней дошли до первых домов и разбросанных по кучам обугленных брусьев, стоек и балок первых непогребенных вражеских трупов.
Показалось, что это вход в старинный некрополь, который внезапно поднимается из-под земли. Руины усугубляли беспорядок, в котором громоздились крохотные домики, построенные кое-как, расставленные вдоль заулков в метр шириною, перекрытые проломленными глиняными крышами. Ввиду этого маршрут прогулки следовал длинным петляющим ответвлениям. И всякий раз, проходя мимо еще стоявших, покосившихся и разрушенных домов, еще не поглощенных огнем, изумленный посетитель мог вообразить себе тяготы печальной жизни, которую вели их обитатели.
Красноречивее всего об этом говорила нагота трупов. Они лежали во всех позах, растянувшиеся, навзничь, обращая к небу лик; с обнаженной грудью, на которой висели излюбленные ладанки; тела, сведенные в последних судорогах агонии; иногда скрытые под завалами или лежащие ничком на импровизированных баррикадах, где защитники закончили последний свой бой.
На всех них, на их истощенных телах, на их разорванных одеждах, читались пережитые испытания. Некоторые медленно, без пламени, тлели – об этом говорили поднимавшиеся струйки дыма. Другие, уже сожженные, внезапно и четко проявлялись на фоне белой золы, покрывавшей пыльно-бурую землю, словно огромные топорные карикатуры углем.
Шли дальше. Идти через развалины ужасной навозной кучи становилось всё тяжелее. Занимая дома, солдаты выбрасывали за двери, забивая заулки кучами мусора, всевозможное не поддающееся разбору тряпье; деревянные ящики; примитивные скамьи и настилы из жердей; разорванные гамаки; колыбели из лиан и плетеные короба; корзины с отбитым дном; хлопковые рубахи неопределенного цвета; подобранные железные посудины; разбитые тарелки, и чашки, и бутылки; разнообразные молитвенники; куски сырой кожи; стоптанные сандалии; разбитые масляные светильники; отлетевшие дула дробовиков; осколки стрекал и погонял; тупые лезвия ножей…
Не было в этих кучах ни одного предмета, который бы не свидетельствовал о нищем и примитивном существовании. Изобиловали всевозможные четки – от простейших, из разноцветных стеклянных шариков, до более изысканных, сделанных из плодов оурикури; столь же бесчисленные ручные прялки и веретена – еще одна упрямо хранимая женщинами сертанов древняя традиция. Среди всего этого в огромном количестве валяющиеся на земле, истоптанные, изорванные – записи, открытки с изречениями святых, благословения, записанные в самодельных блокнотах, старые брошюрки с изложением христианских доктрин, истершиеся образа святых чудотворцев, запачкавшиеся образки, сломанные распятия; и фиги, и кресты, и грязные мешочки с реликвиями…
В некоторых местах – широкая тщательно расчищенная полоса, чтобы пожары не дошли до укреплений. Здесь идти было легче; углубляясь в поселение, подходили к ним ближе.
Иногда на пути встречался часовой и вполголоса советовал идти осторожнее: впереди, менее чем в трехсот метрах, с той стороны частокола, находился жагунсу…
Путники – все до одного генералы и полковники – приседали на корточки, с героическим комизмом бежали дальше, как будто обходили вражескую засаду. Переходили опасную полосу. Отдалялись на два-три переулка. Подходили к другой траншее, где их встречали неподвижные, напряженные, молчащие или переговаривающиеся шепотом солдаты. И вновь повторялся переход вприпрыжку, ноги в руки, до новой траншеи, где вновь такие же бойцы, осторожные, молчаливые, с карабином в руках или на бруствере.
Через 500 метров повернули налево, оставив за собою Красные дома, и – о чудо! – улица, настоящая улица, носящая название Монти-Алегри, единственная улица, которую можно так назвать, прямая, три метра в ширину, идущая с севера на юг, к площади, через весь Канудус. На ней стояли лучшие жилища, встречались даже дома с черепицей и полом, в том числе дом Антониу Вила-Новы, где несколько дней назад нашли остатки амуниции и припасов колонны Морейры Сезара.
Улица шла под пологим уклоном; в ее конце, на площади, виднелся фрагмент стены разрушенной церкви. Но вскоре путь преграждало новое укрепление, где скопилось уже больше бойцов. Оно было последним на этом направлении. Вся часть поселения справа и впереди всё еще была занята врагом. Противники находились бок о бок друг с другом. Из-за глинобитных стен просачивался глухой и неопределенный гул окруженных обитателей Канудуса: отрывистые, осторожные голоса, приглушаемые соломой; шум переставляемой мебели; звуки шагов; едва слышные, как будто далекие стоны и причитания; а порою – о жестокий драматизм! – крики, и плач, и смех детей…
Оттуда повернули налево, вернувшись к отправной точке через занятые накануне дома, и идти становилось жутко. На всём этом новом участке осады (бои последней недели обеспечили ему максимальную глубину) не были уничтожены дома. Были снесены только внутренние стены иторцевая часть скатов, так что глиняные крыши сливались одна с другой или отстояли на незначительное расстояние, словно единая крыша огромного барака. Забор из стоек, балок и брусьев всевозможной формы, за которым стояли батальоны, шел дальше внутри этого крытого пространства, долго извиваясь и совсем исчезая во мраке в 300 метрах. С одной стороны его охраняли едва различимые солдаты. По темным углам в тылу были видны тела убитых в последние дни жагунсу: сжигать их посреди разбросанных там повсюду куч тряпья, щепок и кусков древесины было опасно.
Воздух был пропитан мерзким запахом пещерной сырости.
Чтобы пройти до конца этот своеобразный тоннель, в конце которого едва брезжил бледный отсвет дня, нужна была отвага. Ибо в двух шагах от него и параллельно ему шли невидимые укрепления врага – прямо за усеянными трещинами стенами. Так что за малейшую неосторожность, за быстрый взгляд поверх этих обугленных парапетов пришлось бы дорого заплатить. Ведь в дело шли одни и те же хитрости, питаемые одной и той же ненавистью. Во время этого мрачного финального этапа борьбы враги одинаково боялись друг друга. Обе стороны в равной степени избегали открытого противостояния. Они подначивали друг друга, демонстрируя одно и то же коварство и одно и то же обманчивое спокойствие. Долгое время неподвижно стоя друг напротив друга, укрытые одной и той же тенью, как будто доведенные истощением до одного и того же состояния полного бессилия – хитрые, изворотливые, они следили друг за другом из своих засад. И не было места более подходящего для того, чтобы обе стороны – и солдаты, и жагунсу – демонстрировали самый отвратительный вид героизма, чем эта навозная куча трупов и тряпок, брошенных в темную пещеру.
По ней шли, храня мрачную тишину. Видели неряшливых, грязных солдат без фуражек, без мундиров, в кожаных или соломенных шляпах, в старых башмаках – в униформе своего врага. И легко было поверить, что при условии некоторого присутствия духа через щель в перегородке может проскользнуть какой-нибудь житель сертанов, и раствориться среди них, и положить ружье на парапет, и остаться тут, освободившись наконец от мук осады, а они об этом и не узнают – тем более что здесь были намешаны разные батальоны. Такого перебежчика не выдаст и полное незнание обязанностей и требований военной жизни, поскольку те были давно забыты. Не было ни смотров, ни построений, ни побудки, ни отбоя, ни команд. Раздали патроны – и каждый прислоняется к обломкам стены, внимательно наблюдая за обстановкой.
Ежедневный паек, который теперь был сытным, каждый готовил, когда захочется. Тут и там, в тылу или в узких помещениях, на глиняной или каменной плитке свистели чайники с водой для кофе; кипели котелки; виднелись громадные четверти бычьих туш, насаженных на вертел; в темноте рдели угли жаровен, над которыми они готовились. Вокруг сидели на корточках с карабинами в руках бойцы, решившие воспользоваться кратким перерывом, чтобы пообедать или поужинать. Нередко они срывались толпой и мчались прочь, бросив кружки с жакубой* и куски горячего мяса, как только раздавался выстрел и принимались свистеть пули, проходясь по потолкам, разбивая стояки и балки, изрешечивая стены, переворачивая котлы, – тогда солдаты разлетались, как солома на ветру. Впереди, на бруствере, на атаку тут же отвечали те, кто там уже находился, стреляя наугад по стоявшей перед ними стене, откуда стреляли по ним. Другие солдаты справа и слева поступали так же. И вот уже возникал единый нервный порыв, расходясь от этой точки до самых краев вибрирующим сотрясением разрядов; и вдруг завязывался яростный, беспорядочный бой между противниками, не видящими друг друга…
Падало несколько убитых или раненых солдат. Еще два или три домика переходило в руки армии – все пожитки оттуда нападавшие выбрасывали наружу, так что общее укрепление по линии осады смотрело на врага острым волнорезом. Бойцы, ушедшие дальше всех, быстро возвращались на начальные позиции. И снова наступал покой, и снова воцарялась та же полнейшая тишина: немые и неподвижные солдаты, уткнувшиеся в край жуткого ограждения и выжидающие в засаде; или вернувшись к прерванному обеду, на котором порою были трагические гости – лежащие по углам убитые жильцы…
Наконец покинули этот жуткий участок блокады, почти полностью закрывавший северный сектор. Теперь шли под открытым небом, при свете дня, пересекая бедные земельные участки со сломанными заборами и вытоптанные посадки, где не было больше ни цветка, все засыпанные такими же неопределенными кучами мусора. И на них лежали тела жертв: торчащие целиком ноги, раскинутые обнаженные руки в пароксизме агонии; растопыренные и так и окоченевшие пятерни; сведенные судорогой руки с ладонями, уже тронутыми разложением, но сохраняющими жест угрозы или отчаянной мольбы.
Появлялись новые живые существа: тощие собачонки, изголодавшиеся борзые, исцарапанные, сочащиеся гноем, вынюхивающие хоть что-то в этих кучах мусора, словно голодные шакалы, и пожиравшие, быть может, собственных хозяев. Они быстро убегали перед людьми. Но некоторые сторожевые собаки, огромные и свирепые молоссы, отходили медленно, угрожающе рыча, угадывая в посетителях врага, злого, плохого захватчика.
Шли всё время вниз, к глубокой лощине, что бежала наперерез, к Ваза-Баррису, неся к нему в сезон дождей воду со склонов. Там, у вершины холма, где располагалась инженерная комиссия, кончалась часть поселения, завоеванная 18 июля. Если оттуда идти прямо, можно было дойти до лагеря, перейдя через долину, а потом поднявшись по склону, минуя по пути пушечную батарею в тылу штаб-квартиры первой колонны; или, если выбрать долгий обходной путь, повернуть направо и пройти вдоль долины – вдоль исходной, самой первой линии осады – и спуститься в южном направлении. Переход не представлял опасности. Дома – расставленные в беспорядке по краям и по склонам этой возникшей в результате эрозии лощины и следующие направлению ее резко выраженных изгибов – были разрушены, за исключением некоторых, где были устроены помещения для бригад, штаб-квартир и офицерских столовых. Один из этих домов был достоин особого внимания. То была мастерская кузнеца. Об этом говорили истершиеся молоты, сломанные клещи и разрушенная глиняная кузнечная печь. В такой бедной кузнице из сертанов имелась роскошная наковальня из лучшей эссенской стали: одна из пушек, отнятых у экспедиции Морейры Сезара.
Продолжив путь, вышли к «черной линии» – это название было оправдано прежними событиями, но непонятно для тех, кто теперь вышел к ней из полумрака северных траншей.
Вдоль нее по дну рва шли дальше, пока на полпути, справа, не показалось широкое открытое пространство – церковная площадь, опустевшая, голая, сметенная, из-за чего еще выше казался, еще величественнее, еще брутальнее, еще страшнее со своими готовыми упасть стенами, изрешеченными сверху донизу, со своим удивительным фасадом, который свелся к отдельным монолитам, со своими рухнувшими башнями, со своим двором, заваленным оштукатуренными блоками, и пустым, темным, таинственным нефом внутри – чудовищный храм жагунсу.
Еще несколько шагов – и вышли к старой церкви, которая совсем сгорела, оставив после себя лишь четыре наружных стены.
Теперь слева от путников находилось самое жалкое из кладбищ: сотни крестов – два связанных лианою прутика – на могилах без холмиков и насыпей.
Затем перешли Ваза-Баррис; нырнули в глубокую лощину реки Провидения, прошли мимо извилистых рядов 5-го полицейского батальона, численность которого сократилась до трети, – и вышли на крутой склон Фавелы, к находящемуся там пустому покатому пространству. Сверху нависало укрепление Седьмого сентября.
К нему пошли быстро, чтобы скорее покинуть опасную зону.
Посмотрели вниз на поселение. Наконец облик его изменился – Канудус темнел большими черными пятнами пожаров, ощетинивался торчащими из крыш балками, был завален кучами глины; он был полностью раздавлен, превращен в руины, сожжен, разорен…
Только узкая полоска на северной стороне площади и группа домов у молельного навеса и в тылу церкви оставались нетронутыми. Но их было очень мало, может быть около четырехсот, и все они теснились на ограниченном пространстве. И те, кто скрывался в них, не смогут дольше часа отражать нападение 6000 солдат.
Это стоило попробовать.