Эти подкрепления придут в Канудус как раз вовремя, чтобы реанимировать экспедицию: она уже успела пережить, оказавшись зажатой на краю поселения, сорок с лишним дней опасной и бесполезной ажитации. Мы описали ее в кратких дневниковых заметках, которые не будем продолжать, дабы избежать болезненного повтора одинаковых эпизодов без достойных внимания отклонений от общей канвы.

Те же самые внезапные, бурные, мгновенные перестрелки без предупреждения; те же обманчивые перемирия; та же апатия, перемежаемая подъемом в ружье по тревоге; то же странное, подавляющее спокойствие, внезапно нарушаемое выстрелами…

Ежедневные сражения – то смертоносные, прорежающие ряды и лишающие войско ценных офицеров, то шумные и длинные, более похожие на стычки средневековых наемников, осыпающих друг друга пулями, которые никого не ранят и даже царапины не оставляют. Наконец, неясное существование на треть пайка (когда он вообще есть), по быку на батальон и менее чем по килограмму муки на эскадрон; и, как в черные дни Фавелы, ежедневная отправка отрядов для поимки разбежавшегося скота.

Конвои с подкреплением были редки и ненадежны. Прибывали почти без припасов, часть груза теряли по дороге. Самой главной опасностью, превосходящей прочие, для экспедиции вновь стал голод.

Спрятавшись в лачугах, или укрывшись в палатках за холмами, или вжавшись в крутые откосы траншей, солдаты почти не боялись жагунсу. Опасность составляли только охотничьи набеги на тех, кто неосторожно оставил укрытие. Башни новой церкви величаво возвышались над расположением армии, как охотничьи укрытия в ветвях дерева. Ничто не ускользало от меткой пули тех, кто нес на них караул, не оставляя их даже в минуты самого страшного пушечного рева. Поэтому поход к Фавеле оставался рискованным предприятием, и оттого на краю реки была выставлена стража, чтобы не пускать туда неосмотрительных солдат. Тогда получили свое боевое крещение батальоны подкрепления: бригада Жирарда, в которой осталось 892 рядовых и 56 офицеров, – 15 августа; батальон паулистов с 424 рядовыми и 21 офицером – 23 августа; 37-й пехотный, пришедший до вспомогательной дивизии, с 205 рядовыми и 16 офицерами под командованием лейтенант-полковника Фирмину Лопеса Регу. Суровый противник позволял им спокойно спускаться к подножию горы, чтобы, как только они ступят по высохшему руслу реки, устроить им театрально-звучный прием, овацию выстрелов, прерываемую резким и ужасающе ироническим свистом.

Дело в том, что жагунсу не боялись новых противников. Они сохраняли ту же самую несокрушимую дерзость. И казалось, у них появилась дисциплина. По всему поселению была налажена коммуникация при помощи последовательности ружейных выстрелов. Нападения становились более упорядоченными и мощными. К ним тоже поступали подкрепления – через Варзея-да-Эму; нападающая армия не пыталась их перехватить, чтобы не отдавать занятых позиций или, что было более серьезным соображением, чтобы избежать опасных засад. Ведь в окрестностях ходили, незаметные на северных холмах и дальше, к Канабраве и Кокоробо, вдали от батальонов, быстрые летучие колонны жагунсу; и они безошибочно давали о себе знать. Нередко неопытный солдат, приподнявшись над поверхностью холма, падал, пронзенный пулей, прилетевшей не из Канудуса, а со стороны тех неосязаемых неуловимых сил, которые сами осаждали армию. Верховые и тягловые животные зачастую пускались врассыпную, испугавшись выстрелов на пастбищах по обоим берегам реки; а в один августовский день враг захватил 20 артиллерийских мулов, которых охранял закаленный в боях 5-й линейный батальон.

Эти инциденты свидетельствуют о редком оживлении среди мятежников.

Однако нападающие не давали им передышки. Три пушки Круппа, что начиная с 19 июля стояли на склоне холма, на котором чуть ниже располагался авангард 25-го батальона (тот, в свою очередь, находился над площадью), работали ночью и днем, зажигая едва гасимые пожары и полностью разрушив старую церковь – у нее уже совершенно обнажилась деревянная конструкция наполовину снесенной крыши; и никто не мог понять, каким образом по вечерам на ее колокольню неизменно взбирается неустрашимый звонарь, чтобы отбивать священные ноты «Аве Марии».