Было необходимо более решительное вмешательство правительства. Его требовали в равной степени растущее беспокойство, последние перипетии кампании и само незнание того, что на самом деле происходит на поле боя. Мнения, как всегда, были в высшей степени противоречивы. Большинство считало, что у мятежников есть значительные ресурсы. Это было очевидно. Никто не понимал, почему они, поверженные во всех составленных в героическом тоне рапортах, имея возможность бежать в сертаны Сан-Франсиску, где их было бы не найти, упрямо оставались в поселении, ожидая, пока осада превратится в обложение, отрезав им последний выход. Напрашивались логичные неутешительные выводы. Помимо гипотезы о сверхъестественном благочестии, толкавшем их на массовую гибель под обломками священных храмов, были предположения о том, что они наделены удивительными военными качествами, многократно превосходящими регулярную стратегию. Число оставшихся в Канудусе, несмотря ни на что – считалось, что их немного, – было, конечно, приманкой в расчете на то, что неосмотрительное войско войдет в поселение и погрязнет в бесплодных боях, пока в других местах собираются могучие силы, чтобы нанести последний, по всему фронту, удар по осаждающим, так чтобы те оказались между двух огней.

Но были и более оптимистичные суждения. Полковник Карлус Телес в опубликованном в печати открытом письме заявил совершенно ясно, что жагунсу весьма немногочисленны – двести обороноспособных человек, скорее всего совершенно без ресурсов, провиант и боеприпасы которых ограничены исключительно тем, что они отобрали у предыдущих экспедиций. Этот оптимизм – действительно, крайне преувеличенный – тем не менее угас в атмосфере общего недоверия. Ему противоречили все факты, а в особенности ежедневное прибытие новых эшелонов с ранеными, что нагнетало градус эмоций в общенациональном масштабе.