Были и прямо-таки эпические случаи.

1 июля старший сын Жуакина Макамбиры, восемнадцатилетний паренек, пришел к неутомимому главарю:

– Отец! Я хочу пообломать «убивалку»!

Хитроумный партизан, грубое подобие Имануса[306] с бронзовым лицом и хриплым голосом, бросил на него невозмутимый взгляд:

– Спросись у Консельейру – и в путь.

Смельчак помчался пулей с одиннадцатью товарищами. Они перешли изрытое колодцами русло Ваза-Барриса. Поднялись по широкому извилистому склону Фавелы. Словно гибкие змеи, бесшумно скользили по сухой каатинге.

Была середина дня. Солнце висело прямо над землей, изливая свои отвесные палящие лучи на землю без тени, на самое дно самых глубоких гротов…

В тех краях полдень тише и мрачнее полуночи. Проходя меж выступающих скал, отражаясь от голых плато, отбрасываемый опаленной сухой почвой, весь выпущенный на землю жар устремляется, многократно усиленный, ввысь, поднимаясь вместе с горячим, обжигающим воздухом. Природа замирает, застыв в состоянии абсолютного покоя. Нет ни ветерка. Птицы не бьют крылами в воздухе, чья прозрачность у самой поверхности земли искажается быстрым, кипящим маревом. Фауна каатинги прячется в укрытии. Увядшие ветви беззащитных деревьев безвольно висят.

Измученная зноем армия отдыхала на вершине горы. Рядовые лежали где попало, прикрыв лицо фуражкой для защиты от солнца, дремали или думали о далеком доме, пользовались короткой передышкой, чтобы восстановить силы для бурного сражения. Впереди, выплеснувшийся на склоны холмов – маленькие, беспорядочно разбросанные домики без улиц и площадей, как скопище лачуг, – стоял Канудус, пустой и немой, как древняя деревня.

Вся армия отдыхала…

И вот по краю спутанных колючих зарослей, среди сухих кустов осторожно появляются двенадцать беспокойных лиц и по-кошачьи зорко и быстро осматривают всё вокруг. Всего двенадцать лиц мужчин, которые пока еще лежат плашмя в зарослях бромелий. Медленно встают. Никто не видит их; никто не может их видеть. Двадцать спокойных батальонов с величавым равнодушием повернулись к ним спиной. Перед собою они видят желанную добычу. Словно фантастическое животное, готовое к внезапному скачку, пушка Уитворта, «убивалка», возвышается на прочном лафете. Ее кровожадная рычащая пасть, что столько снарядов выпустила по священным церквям, обращена к Белу-Монти. На ее блестящую черную спину падают лучи солнца, заставляя ее сверкать. Некоторое время фанатики смотрят на нее. Потом поднимаются на ноги в просвете в зарослях. Бросаются на чудовище. Нападают на него, вцепляются в него, укрощают его. У одного из них в руках прочный лом. Он заносит его быстрым и грозным движением…

И раздается пронзительный и громкий, звонкий удар…

И крик тревоги нарушает всеобщую немоту; умножается в лощинах; заполняет собой всё пространство; и детонирует эхом, которое, грохоча по долинам, прокатывается по холмам с триумфальным рокотом, от которого встрепенулся целый лагерь…

Быстро строятся отряды. В одну секунду на нападающих наставлены ружья и сабли, их осыпает град ударов и выстрелов. Спасся лишь один – обожженный, избитый – бегом, скачками, перекатываясь всем телом, ускользнул он, не дав схватить себя оглушенным солдатам, просочившись сквозь сети пуль, преодолев заграждения штыков, нырнув в заросли, стремительно через них пронесясь и спустившись, наконец свободный, с нависающих над пропастью отвесных утесов…

Эти и другие рассказы – преувеличенное романтизирование самых тривиальных происшествий – придавало кампании внушительные, легендарные черты, будоража общественное мнение в старой столице[307], а за нею и во всей стране…