Их встретило живое любопытство.

Наконец приедут первые жертвы кампании, за которой следит вся страна. Толпа, едва помещавшаяся на последней станции железной дороги, Калса́да, и уходившая по ближайшим улицам к самому форту Жекита́йя, ежедневно созерцала шествие несчастных и неудачливых героев. Она и представить себе не могла, что это может принять столь драматичный вид.

Ее сотрясали незнакомые доселе эмоции.

Раненые прибывали в жалком состоянии. По городским улицам катилась бесконечная неприятная волна тряпья и остовов тел; ее нес по долинам сертана отвратительный обратный ток кампании.

Это был жестокий парад. Офицеры и солдаты, уравненные страданием, шли неразличимые, укрытые одной и той же неопределимой униформой: лохмотья мундиров на плечах; лохмотья изорванных плащей едва ли прикрывают истощенный торс, придавая общей картине черты невыразимых лишений. Хромая, с трудом передвигаясь, опираясь на костыли, припадая на ногу, обессиленные, они несли на себе – и в морщинах лиц, и в сгорбленности осанки – тяжелую печать кампании. Кампании, которая впервые явила свой истинный облик в этих изможденных телах: их пронзали пули и шипы, на них сыпались удары. Каждый день раненых были сотни: 6 августа – 216 рядовых и 26 офицеров; 8 августа – 150; 11 августа – 400; 12 августа – 260; 14 августа – 270; 18 августа – 53; и так далее.

Столичное население приняло их с состраданием. Как всегда бывает, коллективное чувство усилило индивидуальные впечатления. Большое число людей, испытывающих одну и ту же эмоцию, стали выразителями чувств каждого, и поскольку все души звучали в унисон, охваченные одним и тем же порывом, видевшие одни и те же вызывающие волнение картины, все отдельные личности растворились в такой благородной безымянности сострадающей толпы, какая редко появляется в Истории. Огромный город стал одним большим домом. Повсюду собирались патриотические комиссии для сбора средств: спонтанным образом пожертвования стали прибывать в большом количестве и на постоянной основе. В Военном арсенале, на медицинском факультете, в городских больницах, даже в монастырях были устроены госпитали для славных калек; таким заведениям давали названия в честь каких-нибудь знаменитых деятелей. Эсмарх, Клод Бернар, Дюпле, Пастер не знали еще такой волны посвящений себе.

Опережая действия властей, народ сам стал опекуном для больных, давал им безусловное утешение, открывал им двери домов, окружал их, ободрял, помогал им не споткнуться на улице. В дни посещений массово наводнял госпитали, соблюдая тишину – религиозную. Посетители подходили к койкам, как будто на них лежали их старые знакомые; с менее тяжело больными говорили о пережитых тяготах и опасностях; а оставив эти живые памятники войны, состоящие из ужасных травм и увечий, наконец обретали ясное суждение о самой жестокой войне нашего времени. И при этом по какому-то необъяснимому контрасту над этим всеобщим глубоким состраданием парило пылкое воодушевление. Мученикам аплодировали, как триумфаторам. Овации появлялись вдруг, незапланированно, быстро, спонтанно; воодушевленно длились не дольше четверти часа, следуя чередованию импульсивных движений. Дни проходили один за другим в шумном гомоне толпы, что беспорядочно занимала улицы и площади, в приправленном немалой толикой жалоб и плачей необычайном оживлении – таким было мрачное восславление героизма. Да, раненые были крайне неприятным откровением, но в некоторой степени и успокаивающим. В этом зверстве отражалась энергия расы. Эти люди, вырвавшиеся из когтей жагунсу и растерзанные шипами земли, являли собою отвагу народа, которому пришлось пройти испытание железом, испытание огнем и испытание голодом. Нация, взбаламученная военным катаклизмом, явила в лице этих самоотверженных стоических титанов свои глубинные, коренные черты, затмившие всё поверхностное и наносное. А надо всем этим другая мысль, никем не высказанная вслух, но такая же повсеместная, подспудно проникшая в коллективное сознание: восхищение смелостью необразованных жителей сертанов, людей той же расы, столкновение с которыми способно было разметать целые батальоны…

И души трепетали в некончавшемся воодушевлении. Совершались паломничества в Па́лму, где в штабе лежал раненый полковник Карлус Телес; в Жекитайю, где выздоравливал генерал Саважет; а когда последний смог сделать несколько шагов по улице, в нижней части города прекратилась вся торговая суматоха, сменившаяся внезапными оглушительными овациями; народ окружил героического командира второй колонны и превратил обычный рабочий день в национальный праздник.