Начались побеги. Побеги героические, почти необъяснимые, когда солдат подвергал себя высочайшей опасности, находясь под бдительным наблюдением неприятеля. 9-го числа 20 рядовых 33-го батальона оставили товарищей и углубились в пустыню. И один за одним другие взводы брали с них пример, предпочитая этой медленной агонии получить coup de grâce[297] от жагунсу.

Решительно все горели желанием оставить наконец эту страшную стоянку на Фавеле.

Батальоны, что уносились в различных направлениях для выполнения поручений, вызывали зависть у тех, кто оставался. Их ждали опасности, засады, бои. У них была хотя бы надежда поймать какую-то добычу. Они на какое-то время покидали плачевную обстановку, царившую в лагере.

Как в черные дни легендарных осадных положений, что отмечены в старых хрониках, самая низкая пища обретала фантастическую ценность: корень момбина или кусок жженого сахара считались роскошными яствами. Наспех свернутая самокрутка была эпикурейским идеалом.

Иногда поговаривали об отступлении. Приглушенные слухи, которые страшным шепотом какой-нибудь безымянный отчаявшийся боец сообщал своим товарищам, разнеслись среди батальонов, пробуждая то гневные протестующие возгласы, то подозрительную вызывающую тишину. Но отступать было невозможно. Легкая бригада еще могла безболезненно сделать вылазку по окрестностям, пострелять и вернуться. Армия так не могла. Если бы она попробовала это сделать, со всей медлительностью, которой требовали артиллерия, подводы с полевым госпиталем и груз в тысячу с лишним раненых, – случилась бы катастрофа.

Единственно возможным выходом было стоять несмотря ни на что.

Задержись 1-я бригада еще на восемь дней – не помогло бы и это. В очередной атаке жагунсу бы перешли линию огня, поддерживаемую совершенно изможденными солдатами…