По мере усугубления этих тягот возникали другие, ими вызванные и не менее серьезные. Ослабевала дисциплина; пехота теряла боевой дух. Дерзкий ропот протеста оставался неудержимым; в такт ему урчали пустые животы, а офицерский состав, неспособный его утихомирить, притворялся глухим.

На таком фоне раздражающим контрастом выглядело то, что побежденный во всех боях противник, судя по всему, не испытывал недостатка в снабжении – до такой степени, что из захваченных обозов он забрал только боеприпасы. В одну из вылазок к Байшасу 5-я бригада нашла в его окрестностях, вдоль дороги на Анжику, обгоревшие ящики с вяленым мясом, горы муки, кофе и сахара вперемешку с золою пожравших их костров. То было проявление дикарского высокомерия, с которым жагунсу рвались в бой, – ведь у них, в конце концов, не было изобилия, которое оправдывало эти действия. Однако привыкшие к беспримерной умеренности в пище суровые воины, которые в благоприятный сезон обходились тремя горстями пасоки и глотком воды в день, в военное время довели дисциплину воздержания до предела, гордо демонстрируя несравненную выносливость. У наших солдат такой выносливости не было. Им неоткуда было ее взять. Сначала реагировали грамотно. Весело подшучивали над голодом. Развлекались опасною охотой и разграблением заброшенных полей. При звуках тревоги мчались на линию огня, не позволяя голоду взять верх над боевым пылом. А потом ослабели. На истощенные физически тела ложилась болезненная неуверенность в завтрашнем дне. Солдаты полностью зависели от 1-й бригады, которая отправилась на поиски обоза с подкреплением и еще не дала о себе знать. С каждым днем, прошедшим без вестей о ней, уныние усугублялось всё больше и больше. Кроме того, неумолимые и неустанные атаки становились невыносимыми. Не было ни минуты покоя. Внезапные нападения происходили по ночам, по утрам, в течение дня – всегда непредсказуемые, неверные и изменчивые, они обрушивались то на артиллерию, то на один из флангов, то на всё войско в целом. Горны пронзительно трубили; всё войско вставало в неровные ряды, где едва можно было различить хоть какие-то тактические соединения, и исступленно сражалось какое-то время. Нападающих отбивали. Вдруг наступало резкое спокойствие. Но враг оставался на своем месте, в двух шагах, страшный, не спускающий глаз с победителей. Он прекращал атаку. Но каждую минуту батальонам доставалась неумолимо точная пуля. Всякий раз направление выстрелов слегка изменялось; они неспешно и постепенно осыпали все ряды обоих флангов в долгом, мучительном обходе, то тут, то там, медленно замыкая страшный круг, – как будто это один-единственный стрелок, сидя на каком-нибудь холме, решил стать палачом целой армии. И стал им. Отважные солдаты, не успев отдышаться после сражения, в которое они вступили не дрогнув, начинали трепетать под свистом этих отдельных снарядов, выпущенных наугад по громадной цели, чтобы из тысяч человек выбрать себе жертву…