Губернаторы штатов, законодательные собрания, городские власти всё еще были объяты неутолимой жаждой мести. И во всех воззваниях, написанных словно под одну диктовку и без конца воспроизводящих одни и те же трескучие и многословные периоды, единственным стремлением провозглашалось изничтожение врагов Республики, руководимых местными главарями – прихвостнями монархии. Как и в Рио-де-Жанейро, в остальных городах жители также постановили действовать сообразно тяжелейшему положению и поддержать все акты гражданской энергичности, которыми правительство ответит на оскорбление армии и (этот соединительный союз был красноречивее сотни страниц) отчизны. Был объявлен всеобщий траур. Протоколы заседаний руководства самых удаленных населенных пунктов были проникнуты выражениями скорби. Во всех церквях молились за упокой души погибших. И, будто бы дополнительно санкционируя от лица религии всеобщую скорбь, архиепископы велели всему духовенству читать на службах молитву Pro pace[265]. Активные граждане собирали повсюду ополчение. Ветераны, нюхнувшие пороху во время предыдущих волнений (восстания на флоте[266]), снова образовывали батальоны имени Тирадентиса, Бенжамена Констана, «Академический»[267], имени Фрея Канеки[268]; а патриоты всех мастей группировались в свои – имени маршала Деодору, Силвы Жардина[269], Морейры Сезара… И всё было мало.