Первые новости о катастрофе много дней удерживали страну в беспокойном состоянии. Часть, в которой рассказывалось о бое майора Куньи Матуса, более чем скупая, едва передававшая ключевые этапы похода, отмеченного многочисленными и необычайными недочетами, обладала лишь красноречием того сумбура, в котором она была изложена. Она внушала читателю впечатление гекатомбы, что в дальнейшем было подкреплено прочими сведениями. Эти сведения, нечеткие, неуклонно нагнетавшие общественное волнение и любопытство, обильно нашпигованные противоречившими друг другу утверждениями, усилиями беспокойных умов, строивших бесконечные домыслы, еще больше сбивали с толку.

В разнобое мнений нельзя было составить какое-либо представление о случившемся. Изображаемые события наделялись всеми признаками правдоподобия и жадно поглощались, пока их не сменяла совсем другая версия, отнимая внимание на день или на час, чтобы, в свою очередь, померкнуть в свете новых мимолетных историй. Так, в растущей тревоге – от слухов, которые шепотом сообщали друг другу члены семьи, до несусветной лжи, что с грохотом неслась по улицам, – раздувались в объеме и опасения, и меры предосторожности. То была постоянная пытка мучительных сомнений. Точной информации не было вовсе. Даже участники поражения ничего не могли сказать. В атмосфере не имевших под собой основания слухов один и тот же факт обретал совершенно непохожие очертания.