Они забрали в поселение четыре пушки; бойцы передовой сменили старые, требовавшие долгого снаряжения ружья на скорострельные манлихеры и комблены; а поскольку мундиры, пояса и фуражки – всё, что прикасалось к проклятому телу солдат, – запятнало бы кожу священных воинов, для них нашли жестокое и мрачное применение.

Предыдущие успехи довели до крайности их мистицизм и грубость. Престиж солдата рассыпался в прах, и самохвальство нахальных главарей раздували мехи мельчайших происшествий. Правительственные силы теперь уже окончательно стали правительственными «слабаками»[255]; этому ироничному наименованию суждено было сохраниться на всём протяжении кампании. Они видели их явление – внушительных и ужасных, оснащенных оружием, по сравнению с которым простенькие мушкетоны казались детскими игрушками; видели, как они насели на Канудус, и их насилие, и вторжение, и поджоги, что волной прокатились по поселению из края в край; а после этого устрашающего начала наблюдали отступление, и поспешный отход, и повальное бегство, и оставление на дорогах оружия и экипировки.

Несомненно, то было чудо. Все происшествия, вместе взятые, приводившие жагунсу в замешательство, могли иметь лишь одно объяснение: за ними, конечно, стояла высшая – божественная – сила.

И верование, укрепленное жестокостью сражений и всё более возраставшее, оживило все их варварские инстинкты и озлобило их.

Об этом свидетельствует странный факт, своего рода жуткое развлечение, напоминающее мрачные религиозные практики ашанти: оно увенчало описываемые события.

Когда поиски в окрестностях были закончены, а оружие и боеприпасы подобраны, жагунсу сложили вместе все трупы, до того разбросанные по разным местам. Их обезглавили. Тела сожгли. Затем по краям дороги разместили на равном расстоянии друг от друга головы так, чтобы они смотрели друг на друга, лицом на дорогу. Сверху, на самых высоких кустах, развесили остатки обмундирования, штаны и разноцветные мундиры, седла, пояса, фуражки с алыми околышами, плащи, попоны, фляги и ранцы…

Скудная и голая каатинга внезапно расцвела необычайными красками: то были ярко-красные эмблемы, блекло-синие мундиры, жизнерадостно поблескивающие пряжки портупей и сверкающие стремена…

Эту жестокую сцену дополняла мучительная деталь: с одной стороны над дорогой нависало нанизанное на сухую ветку дерева анжику* тело полковника Тамаринду.

Страшная картина… Как жуткий манекен, обмякший труп со свисающими руками и ногами, колыхаемый ветром на согнувшейся под его тяжестью ветке, казался демоническим видением, парящим над пустынной землею.

Висел он там долго…

Когда три месяца спустя в сторону Канудуса шел новый экспедиционный корпус, солдаты видели всё ту же картину: шеренги черепов, белеющих по обочинам дороги в окружении старых лохмотьев, подвешенных на ветви кустов, и с одной стороны – немой герой скорбной драмы – призрак старого командира…