Но через считаные минуты сквозь рокот взрывов начали пробиваться торопливые звенящие голоса. Это бил внизу церковный колокол – он звал верных на бой.

Бой еще не был дан.

За исключением незначительного нападения с фланга на артиллерию, жители сертанов не оказали до тех пор никакого сопротивления. Их отряды расположились вдоль стены склона, и ни один выстрел не нарушил маневра; и началась оглушительная интенсивная бесприцельная стрельба. Из восьми сотен ружей велся настильный огонь[248] с вершины холма…

В клубах дыма мелькало поселение. Оно было теперь встревоженным ульем: бесчисленные группы людей сновали по площади, по оврагам у реки, направлялись к церквям, вылетали из закоулков с оружием в руках, прыгали по крышам…

Некоторые как будто убегали, исчезая в каатингах за холмами. Другие демонстрировали невероятное спокойствие, медленно пересекая площадь, чуждые сумятице и дождю пуль с холма.

Целая рота 7-го батальона несколько минут стреляла по одному жагунсу, который шел по дороге из Уауа. Он не торопился. Иногда он останавливался, чтобы невозмутимо взглянуть на войско и оценить его численность, а затем спокойно идти дальше. Эта дерзость раздражала. Удивленные солдаты нервно стреляли по необычайному человеку, который как будто гордился, что в него целится целая армия. В какой-то момент он сел на краю дороги и, кажется, ударил огнивом, чтобы зажечь трубку. Солдаты рассмеялись. Человек встал и медленно, без всякой спешки скрылся между домов.

Оттуда не раздалось ни выстрела. Волнение на площади утихло. По ней проходили последние опоздавшие. К молельному навесу бежали, держа детей на руках или таща их за руку, последние женщины, ища убежища за широкими стенами новой церкви.