Действительно, началось отступление.

Когда больше нет никакой надежды на успех, неудачливым армиям остается одно лишь спасение от резких колебаний между поражением и триумфом – когда кампания проходит без побед, но при этом побежденный побеждает с каждым шагом вперед и попирает, непокоренный, территорию врага, оружием прокладывая себе путь.

Так, отступление майора Феброниу, даже если ограниченность театра военных действий, на котором оно происходило, не позволяет сравнить его с прочими памятными событиями, уже в силу сопутствовавших ему обстоятельств является одним из наиболее значительных эпизодов нашей военной истории. Солдаты – без единой крошки во рту – бились почти два дня кряду, между которыми обманчивым перемирием встала ночь, полная тревог; наличие примерно семидесяти раненых ослабляло ряды; многие из тех, что получили увечья, едва могли держать в руках оружие; самые крепкие оставляли передовую, чтобы толкать пушки, или сгибались под тяжестью целой охапки ружей, или на носилках переносили тяжелораненых и агонизирующих; а перед этой беспокойной толпою расстилалось сто километров дороги по пустому, усеянному засадами сертану…

Заметив движение, жагунсу устроили погоню.

Их теперь возглавлял метис непревзойденной храбрости и редкой свирепости, Пажеу. То был настоящий кафуз, в импульсивном темпераменте которого смешались все наклонности сформировавших его низших рас. Он представлял собой законченный тип первобытного борца – наивный, свирепый и бесстрашный; простой и злой, брутальный и инфантильный, инстинктивно отважный, несознательно героический – прекрасный пример возрождения атавизма, отсталый мускулистый троглодит, являющий сейчас себя миру с той же удалью, с какой в древние времена он размахивал каменным топором у входа в пещеру…

Этот хитроумный варвар отправил своих товарищей через каатинги окружать колонны.

Те шли и сражались. Давая последний бой, разрывая круг нападения, экспедиционные войска начали движение по боковым тропинкам, и в ходе этого маневра, самого серьезного на войне, в их рядах не просматривалось даже намека на соблюдение тактических правил, которые требуют классического построения по эшелонам, чтобы при оказании сопротивления боевые части могли сменять друг друга.

Дело в том, что экспедиционный корпус совершенно растерял свою военную структуру, офицеры и солдаты оказались уравнены друг с другом тяжестью одного и того же жертвенного усилия. Пока командир, чей дух оставался непоколебимым, стремился закрыть самые уязвимые места; пока капитаны и младшие по званию, смешавшись с простой пехотой, спешили выполнять задачи безо всякого приказа, авангардом вопреки всем обычаям руководил один сержант.

Таким порядком они снова вошли в ущелья Камбайю. Снова тот же страшный переход, сужающийся ущельями, восходящий по склону, по-над пропастью; петляющий между откосов; открытый со всех сторон на вершине хребта; изрезанный на всём своем протяжении расщелинами и траншеями. С одним лишь отличием: или ничком, или навзничь на скалах лежали разбросанные по склонам, над пастью пещер убитые накануне жагунсу.

Теперь меж них проходили их выжившие товарищи, напоминая полчища демонов, несущие месть среди павшего воинства призраков…

Они более не неслись беспорядочной толпою на экспедиционный корпус, бросаясь на последние гранаты; они обходили его, устремившись по вершинам, предоставляя почти целиком действовать своему непревзойденному оружию – само́й местности. Ее им хватало. Разбив в пылу погони лазарину или потеряв погоняло, курибока осматривался – и гора была его арсеналом. На ней одиноко или в неустойчивых грудах лежали булыжники, готовые стремительно скатиться по склону. Он толкал их, действуя пришедшим в негодность ружьем как рычагом; и поверженные монолиты шатались, и падали, и катились сначала без особого направления по неровной поверхности, а затем набирая скорость по линии наибольшего наклона, чтобы в конце концов сорваться в ужасном прыжке с головокружительной высоты; и ударялись о другие камни, и разбивали их в мельчайшую пыль, чудовищными ядрами проносясь над устрашенным войском.

То внизу спасалось тем, что его собственный путь по склону холма, под градом камней и комьев земли, оказался под защитой откосов и вне досягаемости этой лавины. Тяготы пути давили на войско больше врага. Палящее солнце вошло в зенит, и резкий свет тропического дня, падая на голую скалистую землю, распространялся в пространстве жаром расползавшихся по горам огромных ожогов.

Вся природа оставалась неподвижной в этом сиянии, в спазме зноя. Даже выстрелы едва нарушали тишину: в разреженном, непригодном для дыхания воздухе не было эха. Взрывы отдавались сухими хлопками, не повторяясь; и жестокие человеческие выходки глухо отдавались в пространстве, где всё сохраняло свой вселенский покой…

Переход через расщелины был медленным.

Тем временем жагунсу, по правде говоря, не нападали.

Они, казалось, превратили всё это в болезненное развлечение и в побиение камнями, действуя подобно взбудораженной стае обезьян. Буйными и шумными толпами они носились по вершинам. Внизу бойцы напоминали незадачливых актеров в эпилоге плохо сыгранной драмы. Все треволнения двух дней боев и испытаний внезапно завершались унизительной беспорядочной свалкой. Горше выстрелов были раздражающие глумливые возгласы под долгий свист и заливающийся гогот, как будто их преследовала шумная стая неисправимых мальчишек.

Так через три часа пути они дошли до Бендего-ди-Байшу. Их спасло превосходное расположение этого места – узкое плоскогорье, на котором дорога становится ровной, давая возможность более эффективной обороны.

Там и произошло последнее столкновение – перед началом ночи, в полумраке недолгих сумерек, свойственных сертанам.

Оно было кратким, но страшным. Жагунсу сделали последний залп артиллерийскими орудиями, похваляясь тем, что отбили их у корпуса. Однако выстрелы из пулеметов, установленных на возвышенности, заставили их отступить; и, сметенные пулями, оставив двадцать погибших, жители сертанов откатились к долинам, исчезнув в ночи…

Часы невзгод подошли к концу.

Успех был дополнен случайным происшествием. В лагерь вторглось стадо диких коз, скорее всего испуганных пулями; это почти совпало с отступлением отогнанных жагунсу. Развлечение пришлось как нельзя к месту. Совершенно изможденные мужчины бешено гонялись за стремительными животными; всё войско сновало вокруг, обезумев от радости и предвкушения великого пира после двух дней вынужденного поста; а час спустя на корточках вокруг костров, раздирая зубами едва прожаренное мясо, – истерзанные, грязные, отвратительные – сгрудились, освещаемые головешками костров, несчастные герои, как банда голодных каннибалов на варварской трапезе…

На следующий день рано утром корпус отправился в Монти-Санту.

Не оставалось ни одного боеспособного солдата. Даже те, кто нес пораженных товарищей, спотыкались на каждом шагу, их исцарапанные шипами и изрезанные камнями ноги сочились кровью. В грубо сработанных соломенных шляпах, в изорванных мундирах, некоторые трагически и нелепо прикрывая наготу драными плащами, еле соблюдая подобие построения, они вошли в городок, словно толпа «перелетников»[223], изнуренных беспощадным солнцем и убегающих от разорения и нищеты.

Население встретило их молчанием.