Однако на рассвете ничто не разбудило их, и после раннего построения колонны приготовились к последнему рывку на Канудус через четверть часа марша по местности, которая здесь открытая и ровная.

Но прежде чем они ринулись в путь, случилась небольшая неприятность. В дуле одной из пушек обнаружился застрявший шрапнельный снаряд; все попытки вытащить его ни к чему не приводили. Тогда было принято лучшее из возможных решений: сделать выстрел из пушки Круппа в том направлении, где, вероятно, находился Канудус.

Это было бы всё равно что постучать в ворота поселения, громко предупреждая его о визите непрошеного и опасного гостя.

И выстрел прозвучал… И тогда на войско напали со всех сторон! Повторилась ситуация в Уауа. Сменив ненадежные ружья на палки, на оглобли телег, на серпы, на вилы, на острые погоняла и длинные ножи, жители сертанов кинулись на солдат, одновременно поднявшись со страшным криком, как если бы только и ждали пушечного выстрела, чтобы начать атаку.

К счастью, экспедиционный корпус, построенный к маршу, держал оружие наготове, чтобы отразить нападение, – сразу же послышались частые рокочущие выстрелы.

Но жагунсу не отступали. В пылу атаки они ворвались в ряды солдат, которые теперь впервые увидели вблизи себя загорелые лица своих противников, ранее прятавшихся и скрывавшихся в стремительном бегстве по горам…

Первой жертвой был командир 9-го батальона. Он погиб, убивая.

Его штыком был пронзен жагунсу, поразивший его острием своего погоняла.

Волна нападавших прокатилась через оба трупа.

Вперед вышел могучий мамелюк – бронза лица покрыта патиной веснушек, – ста́тью напоминавший гладиатора, что возглавлял восстание. История не сохранила имени этого наводящего страх воина. Но запомнился насмешкой и проклятием его возглас, выделявшийся на фоне криков и выстрелов, когда он прыгнул на пушку, обхватив ее мускулистыми руками, как будто душил чудовище:

«Видели, канальи, что такое отвага?!»

Пушечный расчет в ужасе отступил, а пушка катилась, толкаемая руками.

Катастрофа была неизбежна.

Это понял командир экспедиционного корпуса, который, судя по всему, был лучшим солдатом своей экспедиции. Он отважно подбадривал изумленных товарищей; подавая им пример, он бросился на нападающих. И началась жестокая рукопашная схватка – кулачный бой без оружия, почти немой – клубок переплетенных тел, откуда доносился хрип сдавленной гортани, сопение задыхающейся груди, глухой стук свирепого падения…

Отвоеванная пушка вернулась на исходную позицию. Но положения это не спасло. Стоило только отразить атаку жагунсу, как те, едва отойдя назад, что было не отступлением, а опасной хитростью, замелькали в редких кустарниках: быстрые, неуловимые, неразличимые фигуры то появлялись, то исчезали в просветах между ветвями. Снова рассредоточившись и став недосягаемыми, они с шумом забрасывали противника простейшими метательными снарядами – обломками рогов, камнями, гвоздями – из старинной машины смерти, которой давным-давно никто не пользовался[220]. Они снова применили тактику боя на расстоянии, противопоставив кремниевые ружья и мушкетоны с широким дулом молниеносным «манлихерам». Они возвращались к привычной системе ведения войны, которая заключалась в постоянном растягивании событий, из-за чего сражение становилось серьезнее, чем предыдущая яростная атака: оно тонуло в свирепой монотонности без примечательных событий, вплоть до полного истощения врага, который, относительно неповрежденный, в конечном итоге устанет биться и упадет на землю, поверженный тягостью микроскопических побед, в изнеможении палача, обессилевшего от убийства; его кулаки бы разжались и опустились от количества нанесенных ударов, а силы иссякли бы от безумных выпадов в пустоту.

Положение стало безвыходным.

В данных обстоятельствах у солдат оставалось еще одно отчаянное решение: стремительно наступать, оставив поле боя, и ворваться в поселок Канудус, будучи одновременно и нападающими, и теми, на кого нападают; в этой ситуации противник оставался бы у солдат по флангам и, предположительно, при входе в поселение их встретили бы вышедшие вперед подкрепления. Но в этой битве во время трехкилометрового перехода боеприпасы, без счета растраченные для совершения вредного подвига в Камбайю, могли совсем закончиться; а самое крайнее средство – завершить операцию переходом на штыковую атаку – было невозможно ввиду мышечного перенапряжения голодных и усталых солдат, среди которых насчитывалось около семидесяти раненых, сновавших туда-сюда в общем беспорядке, но совершенно бесполезных.

Кроме того, предварительный пушечный обстрел также был невозможен: снарядов оставалось только на двадцать выстрелов.

Отступление стало неизбежной необходимостью. В разгар сражения командир собрал всех офицеров, обозначил им положение и предложил выбрать один из двух вариантов решения дилеммы: продолжать сражение до полной гибели или немедленно прекратить его. Было принято последнее под обязательным условием не оставлять ни одной единицы оружия, ни одного раненого и ни одного непогребенного тела.

Тем не менее это отступление совершенно не соответствовало прямым итогам боя. Как и накануне, потери сторон не поддавались никакому сравнению. У экспедиционного корпуса они составили всего четыре человека, за исключением тридцати с лишним раненых, а у противника, изначальная численность которого была неизвестна, они отличались на порядок.

Один из врачей[221] быстро насчитал более тридцати трупов. Грязные воды озерца Сипо окрасились багровым, и солнце, падая на его гладь, жестоко выделяло его на буром фоне обожженной земли огромным пятном крови…